Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

даже за едой: столичная молодёжь, видимо, носила их теперь круглые сутки. Раза три за вечер мы с братом проходили мимо их стола, и всякий раз Феликс, бледнея, отступал на пару шагов и сжимал кулаки. Синеус этого даже не замечал. Решив, что студент робеет перед командиром Стрелецкого корпуса, о котором в академии наверняка рассказывают страшные истории, я заодно задумался, каких ужасов наслушался он обо мне от собственного отца. Граф Герасим когда-то был моим противником и вряд ли, отдавая сына в мою академию, расписывал ему мои достоинства. Больше я о Феликсе не думал.

Одно место за главным столом пустовало. Светлояров, правитель Новосибирского Бастиона, прислал вместо себя два магофона новой модели, ещё не поступившей в продажу, в корпусах из червонного золота с гербами Эрикссонов и Голицыных и письмо с извинениями: дела не позволили ему приехать. Подарок понравился мне меньше письма. Через коммуникационные менгиры Сибирского Меридиана шла половина разговоров Содружества, и на месте новобрачных я не стал бы держать такие трубки в спальне.

Когда смолк очередной вальс, я подозвал старшего из музыкантов и вполголоса напел ему старый варяжский мотив. Тот послушал, кивнул и вернулся к своим. С первого раза у них вышло что-то похожее на марш, со второго оркестр поймал ритм, и по залу пошла плясовая. Затеял я это ради младшего брата. Рядом с Синеусом я становился проще и веселее, чем с кем-либо ещё, и, как в юности, не мог упустить случая его поддеть.

Под эту мелодию женился Трувор. На его свадьбе Синеус напился и взялся перепрыгнуть через весь стол с кубком в руке, не расплескав вина. Зацепившись ногой за скамью, он рухнул и опрокинул стол вместе со всей снедью, и гости потом неделю не могли вспомнить об этом без смеха. Василисе я рассказал эту историю в Угрюмихе, наигрывая ей ту же мелодию на лире.

Синеус узнал мотив с первых тактов. Оборвав разговор с кем-то из ярлов, он принялся искать меня глазами поверх голов гостей, и я со смехом кивнул ему на длинный стол, заставленный блюдами. Он пробрался ко мне сквозь толпу и бросил:

— Я тогда почти допрыгнул!

Мы рассмеялись оба, и на нас обернулись соседи.

В Детройте он не мог себе этого позволить. Там Василиса вспомнила ту же историю за общим столом, и я отговорился тем, что речь шла о друге молодости, которого я звал братом. Пожарский застыл тогда в углу с кружкой у губ, а потом вышел, сославшись на то, что обжёгся чаем. Брат жил в те дни под чужим именем, и при всех ему нельзя было ни засмеяться, ни заплакать. Теперь я знал, кто сидел в том углу, прятаться ему было больше незачем, и смеялся он громче меня.

Оркестр всё ещё играл, и я думал о Труворе. На своей свадьбе он хохотал над Синеусом до слёз, впервые с Кровавой зимы, в которую погибла семилетняя Ингрид, дочка одного из хэрсиров. Больше я не слышал, как старший брат смеётся.

Отчего её гибель так подкосила брата, я понял не сразу. После смерти матери отец отдалился от нас, и Трувор решил, что сыновья ему больше не нужны. Шестнадцатилетний заучка в крепости воинов, со своими рунами он был никому не интересен, кроме Ингрид. Она ходила за ним хвостом, сидела рядом, пока он корпел над записями, и без конца спрашивала «почему», а он учил её рунам, как когда-то мать учила нас. Летунов Ингрид боялась, и Трувор вырезал ей оберег, первый в своей жизни, пообещав, что с ним тварь её не тронет. Она поверила и одна пошла к колодцу. Знания брата не защитили ребёнка, а его обещание вывело её под удар.

Обереги с тех пор Трувор резал всю жизнь, и за этим делом его впервые увидела Любава, дочь кривичского князя Изборска: брат приехал ставить рунную защиту от Алчущих на стены её города. Пока он работал, княжна приходила смотреть и слушала, как он спорит с учёными магами её отца. Полюбила она его за ум и за дар.

Её отец искал защиты от тварей, а мне нужен был его город, и союз решили скрепить браком. Любава сама попросила отца отдать её за Трувора. Так земли кривичей вошли в мою державу, а летописцы потом записали моего брата изборским князем.

Счастья этот брак ей не принёс. С женой Трувор держался учтиво и давал ей всё, кроме себя самого, а ночи просиживал над трактатами об Алчущих. Любава выучила руны, чтобы читать его записи, и поздно вечером приносила ему горячее питьё. Он благодарил её и закрывал перед ней дверь. Сама того не зная, Любава шла той же дорогой, что когда-то Ингрид, и только бередила его рану.

Как-то раз жена брата пришла ко мне и попросила поговорить с ним: она не понимала, чем заслужила такое отношение. Я заговорил с Трувором, и тот, выслушав меня, ответил:

— Мать умерла, и отец любил её так, что ушёл за ней следом: остался прикрывать чужих, а нас бросил. Вот что делает с человеком любовь, брат. Такой власти над собой я не дам никому.

Я считал смерть отца подвигом, а брат видел в ней предательство. После гибели Ингрид он закрылся от чувств совсем и Любаву к себе так и не подпустил.

Жили они не в Изборске, а у меня в Хольмгарде: Трувору нужны были мои учёные и донесения о тварях со всех концов державы, и в своём городе он бывал лишь наездами. За несколько дней до моей смерти его супруга уехала к отцу в Изборск. Трувор сам проводил её до ворот и долго смотрел ей вслед, а так он при мне не провожал никого. Тогда я решил, что она не выдержала холодного отношения и попросилась домой, а он её отпустил.

Сегодня, с самого начала пира опасаясь за своих, я наконец понял, чего боялся Трувор: каждый, кого любишь, делает тебя уязвимее. Брат решил не любить никого. Я выбрал иначе.

Синеус долго смотрел в свой бокал, и думал он, похоже, о том же. Дальше мы негромко говорили по-варяжски, чтобы в зале нас никто не понял.

— Что стало с Любавой? Я так и не спросил тебя.

— Не знаю. Через несколько дней после её отъезда меня не стало.

Синеус спрашивал потому, что сам этого уже не застал. В те месяцы его держали в катакомбах под Псковом.

— А я к тому времени был уже не я, — хмуро договорил он за меня сам.

За Трувора мы выпили молча, не чокаясь.

Среди свадебных даров у стены