Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

стоял у стены, постукивая незажжённой самокруткой по ногтю большого пальца. Полина подошла прямо к нему.

— Барон, медицинский осмотр отменяется. Насовсем. Можете не бегать от меня.

Брат посмотрел на неё сверху вниз, потом на меня, сунул самокрутку в карман и подал ей руку.

— Не собирался, в общем-то, но раз так, рискните хотя бы потанцевать со мной, графиня. Ноги у меня крепкие, отдавить их не бойтесь.

Белозёрова рассмеялась и руку приняла. Тимур Черкасский, оказавшийся рядом со мной, проводил жену взглядом и приподнял бровь.

— Отдавит барон моей жене ноги, вызову его на дуэль, — заметил ландграф. — Не отдавит, тоже вызову, на всякий случай.

Василиса подошла ко мне ближе к полуночи, раскрасневшаяся после северного танца, выученного ещё в Стокгольме у Эльзы.

— Видишь, тащить тебя не пришлось.

— Приписка у тебя вышла убедительная.

Она рассмеялась, и Сигурд тут же увёл её обратно в круг. Глядя им вслед, я заметил Свена. Принц сидел рядом с Ингеборгой, держал её за руку и, похоже, сам того не замечая, отбивал под столом такт ногой, которая ещё в сентябре его не слушалась. Проследив за моим взглядом и увидев то же, что и я, Ярослава сжала мне пальцы под скатертью.

* * *

Угрюм в те дни заносило мокрым снегом, к полудню таявшим и снова превращавшим улицы в кашу. Машина Оболенского, без гербов и без конвоя, въехала во двор в одиннадцатом часу утра, через четыре дня после свадьбы. Порученец князя Трофимов остался в приёмной с кожаной папкой на коленях, а сам Матвей Филатович вошёл ко мне в кабинет в длинном дорожном пальто. О цели его приезда говорила одна эта папка, и начинать разговор первым я не спешил. Человек, три года назад решавший судьбу Угрюма, имел право начать с того, с чего хочет.

Мой кабинет сильно уступал его сергиевопосадскому, хотя мои владения давно в десять раз превосходили его княжество. Высоких окон на площадь здесь не было, камина тоже. Всю обстановку составляли стол, заваленный сводками, карта земель во всю стену и два кресла у окна, которые Германн упорно называл гостевыми, хотя докладчики сидели в них куда чаще гостей.

Начал он не с дела. Сев в кресло у окна, князь положил ладони на подлокотники и некоторое время смотрел на мокрые крыши за стеклом.

— Сначала о другом, Ваше Высочество. На свадьбе я видел, как ходит мой бывший пациент. Что вы с ним сделали?

Я ответил коротко.

— В позвонке у него сидел осколок когтя той самой Стриги, что его покалечила, экранированный так, что ни вы, ни другие лекари его не нашли. Он пил силу из всего вокруг и убивал нервы, которые вы отращивали. Ваша папка нам очень помогла, а карту сосудов, по которой осколок вынимали, составила Полина Германновна. Так что можете гордиться своей племянницей.

Оболенский долго молчал. Потом поднял руки с подлокотников и потёр ладонь о ладонь, вспомнив, должно быть, тот холод.

— Значит, исцелиться ему мешало не само увечье, а то, что продолжало работать после него, — проговорил он. — Я так и думал. Отсюда и замёрзшие руки: эта дрянь пила и меня. Восемь лет я ломал над этим голову, а ответ сидел глубже, чем я умел смотреть.

Обиды в его голосе я не услышал, только облегчение врача, у которого наконец закрылась старая история болезни. Десятки лет практики научили его признавать чужие заслуги без зависти, и это мне в нём всегда нравилось.

Потом он заговорил о деле, ради которого, собственно, и приехал.

— В сентябре вы сказали мне, что Посад остаётся независимым только «пока». На свадьбе я понял, что этот срок подходит к концу. Москва, Домен и вы сидели за одним столом, а Сергиев Посад лежит как раз между Москвой и вашими землями. Мой нейтралитет держался, пока соседи косились друг на друга и никто не хотел, чтобы Посад достался другому. Теперь коситься поздно. Значит, условия, которые мне сегодня предлагают, завтра продиктуют. Ровно как вы и говорили. Поэтому я и приехал сегодня.

Мой собственный довод вернулся ко мне, осмысленный до конца чужой головой.

Оболенский выпрямился в кресле.

— Реформу я вашу принимаю. Крепостных освобожу, землю передам. Сделаем точно как у вас. Года два назад я назвал бы вас фантазёром, а это начинание пустым прожектом, но прошедшие месяцы показали, что это я отстал от времени, а вы способны предугадывать течение истории. Конечно, во многом это заслуга самой реформы, что была продумана детально, а не подготовлена на коленке, и всё же… Я был так уверен, что знать встретит её в штыки…

Помолчав, он усмехнулся будто бы над собой и добавил:

— Прошу одного: новых преподавателей для моей академии до весны. Кафедры у меня держатся на стариках, и мои выпускники до сих пор доучиваются на стороне за свои деньги.

— Будут. Первый выпуск нашей академии в ноябре, и часть я отдам вам.

До подписания я позвонил Голицыну, как когда-то перед присоединением Покрова. После венчания разговор занял несколько минут.

— Матвей предупредил меня об этом ещё на свадьбе, — отозвался московский князь. — Я ответил ему то же, что отвечу вам: возражать не стану, хотя радости мне это не доставляет. Посад граничит с моими землями, Прохор Игнатьевич, и ваши гарнизоны встанут в двух часах езды от Кремля. Поэтому войск через Посад без моего ведома не водите и крепостей у моей границы не ставьте, иначе нам трудно будет оставаться добрыми соседями. Мои бояре и без того нервно смотрят на каждого, кто крепнет у них под боком, и лишнего повода им давать не стоит.

На этой свадьбе, похоже, дела решали все, кроме молодых.

Положив трубку, я встал из-за стола и протянул Оболенскому руку. В сентябре, у него в кабинете, я протянул её Сергиеву Посаду на словах. Теперь Матвей Филатович поднялся и пожал её.

Пока Германн раскладывал на столе листы, а позванный из приёмной Трофимов сверял печати, я смотрел на Оболенского. Седины в его бороде с нашей первой встречи заметно прибавилось. Глядя на неё, я невольно вспомнил, с чего всё начиналось.

Три года назад, в бильярдной у графа Бутурлина, он первым из князей разглядел что-то стоящее в ссыльном висельнике, у которого лопнула петля, и заказал у него новенький меч. Что он тогда во мне увидел, я так и не понял: у меня были только деревня стариков за кривым частоколом и слитки «из семейных запасов», в происхождение которых он и сам не поверил. Расспрашивать он не стал и с того вечера раз за разом оказывался рядом, когда помощь была нужнее