Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

На площадке, где лестница поворачивала, висел портрет матери. Княгиню Ирину написали молодой, в синем платье, с той же упрямой складкой у губ, которую Василиса каждое утро видела в зеркале. В детстве она здоровалась с портретом вслух, пока гувернантка не объяснила ей, что приличные девочки так не делают. Отец остановился у картины сам. Он ничего не сказал, и Василиса тоже промолчала, только поправила перчатку, чтобы не разреветься и не испортить того, что горничные полтора часа рисовали ей на лице. Постояв, князь повёл дочь вниз, к машинам у крыльца.

Венчали их в соборе Покрова на Рву, известном всей Москве как храм Василия Блаженного. Дожидаясь невесты, я разглядывал пёстрые купола, присыпанные снегом: у каждого был свой рисунок, и всё же друг с другом они не спорили.

Эрикссоны подъехали раньше невесты, и из машины вслед за отцом и братом выбрался Свен. К собору он пошёл сам, без коляски и без трости, медленно, задерживая ногу над брусчаткой на долю секунды перед каждым шагом. После Стокгольма принц восстанавливал себе нервы собственной витамантией, и месяца ему хватило. Рядом с ним, держа его под руку, шла Ингеборга Ульриксдоттир, вся в тёмно-зелёном, хотя опора Свену уже не требовалась. В Стокгольме он решил больше не молчать о том, что чувствует к дочери ярла Ульрика, и раз она приехала с ним в Москву, нужные слова он всё же нашёл.

Эрик остановился у входа и стоял, пока сын не дошёл до него.

Дольше всех на Свена смотрел Оболенский. Голицын позвал на свадьбу соседа, приходившегося к тому же Полине двоюродным дядей, и князь Сергиева Посада ждал невесту на площади рядом со мной. Восемь лет назад он трижды отращивал этому юноше нервы, и все три раза они погибали. Теперь его пациент своими ногами дошёл от машины до самых дверей, и Матвей Филатович провожал его круглыми глазами, пока тот не скрылся внутри.

Внутри собор оказался тесным: в центральную церковь вошли только две семьи и самые близкие, а прочие гости остались снаружи. Всю службу я простоял, ни разу не заскучав, что в храмах со мной случается редко. Сигурд обернулся на скрип двери и, увидев невесту, больше не отводил от неё глаз. Когда князь подвёл дочь к жениху, он на миг забыл, куда девать руки, и Эрику пришлось незаметно толкнуть сына в спину. Бледная под фатой, Василиса держалась твёрдо и, когда священник спросил её согласия, ответила раньше, чем он договорил, и этим изрядно повеселила гостей. Не засмеялся один Сигурд. Куда девать руки, он наконец сообразил: нашёл её ладонь и сжал, а Василиса, не поворачивая головы, сжала его пальцы в ответ.

Над головами молодых держали венцы. Это обязанность шаферов, ближайших друзей жениха и невесты, и за спиной Сигурда с венцом стоял его брат Свен. Тянуться ему пришлось изо всех сил: жених возвышался над всеми в храме, а пригибаться ему не полагалось. Пройдя с поднятыми руками три круга вокруг аналоя, к концу обряда бедняга уже не мог унять дрожь в локтях. Шаферов выбирают по дружбе, а надо бы по росту. Дружбу можно доказать и потом, а дотянуться до макушки жениха нужно сейчас, и желательно ничего не уронив.

Вечером в большом зале дворца свадьбу сыграли второй раз, по-северному. Рассевшись под люстрами Голицыных за одним столом, бородатые ярлы в роскошных тёмных костюмах и московские бояре во фраках первые полчаса изучали друг друга с вниманием сторон перед переговорами. Потом Сигурд положил на стол секиру Хакона, и они с Василисой опустили правые ладони на плоскость лезвия. Клятву на северном языке первым произнёс жених, за ним невеста, и выговор у неё оказался чище, чем у иного ярла: Василиса явно репетировала, и, судя по лицу Сигурда, втайне от него. Когда она договорила, он накрыл её ладонь своей прямо на лезвии и не убирал руку, пока кто-то из ярлов одобрительно не стукнул кубком по столу.

Молодые по очереди выпили мёда из чаши, наполненной Эриком. Голицыны выстояли эту часть с вежливым любопытством, считая настоящей свадьбой дневное венчание. Эрикссоны с тем же любопытством выстояли службу в храме и только теперь, глядя на секиру, по-настоящему поверили, что Сигурд женат. Обе семьи остались довольны, потому что каждая не сомневалась, что главное случилось именно у неё.

Слова северной клятвы я знал. Тысячу лет назад на берегу Ладоги я сам говорил их Хильде, и за века в них почти ничего не изменилось. Сигурд выговаривал их медленно, и я беззвучно повторял за ним. Горло мне сдавило, и я отпил из бокала, чтобы переждать.

Во главе стола отцы сидели рядом. Конунг говорил мало и негромко, а московский князь, очищая апельсины из своей оранжереи, подкладывал дольки свату на тарелку. Поладили они быстрее, чем я ожидал, и причина лежала на поверхности. Сигурд оставался послом Домена при мне, женился он на московской княжне, и через одну семью теперь сходились три двора: Стокгольм, Москва и Угрюм. Меня такой расклад устраивал больше всех, потому что посередине сидел я.

Радоваться вместе со всеми мне мешало одно. Хозяин Кейвана, знавший, что его агента захватили живым, мог ударить в ответ в любой день. От такого удара я и ковал броню своим близким, а сегодня все, кого я любил, собрались в одном зале. Поэтому Голицын по моему совету удвоил охрану: у каждой двери стояли его люди, половина официантов носила под белыми куртками оружие, а Синеус не отходил от меня далеко. Его Талант закрывал от ментальной магии всех, кто стоял к нему ближе тридцати метров, а хозяин Кейвана действовал через менталиста. Найдись у него в запасе ещё один такой, рядом с братом и этот бил бы в пустоту. И всё же весь вечер я, сам того не желая, считал выходы из зала и прикидывал, кто из гостей стоит слишком близко к жене.

Коршунов расположился у главных дверей. Фрак сидел на нём безупречно, а сам он в нём отчаянно страдал. Поймав мой взгляд, он подошёл.

— Эту одёжку, ядрёна-матрёна, выдумал враг рода человеческого: ни ствол толком спрятать, ни присесть. Пока чисто. Люди Голицына меня самого уже дважды обыскали. Ещё раз прижмут, и, боюсь, выставят мне счёт за массаж.

Ярослава сидела по правую руку от меня. Она тоже то и дело поглядывала на двери и безошибочно находила глазами в толпе каждого из людей Голицына.

Строгановых посадили за стол родни покойной мачехи Василисы. Младший сын графа Герасима, Феликс, учился в моей академии. Перчаток он не снимал