Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

от людей поклонения тебе. Я не обещала молчать о том, что произошло.

Айрин подошла ближе.

— А что, по-твоему, произошло?

Серафима посмотрела на двадцать три огня.

— Люди, которых всю жизнь учили опускать глаза, остановили отряд Магистериума. Заплатили за это кровью. Для меня это знак.

— Для тебя, — подчеркнула Айрин.

— Для меня. Именно так я и скажу.

Лекс посмотрел сначала на Айрин, потом на Серафиму.

— Если кто-то опять назовёт меня избранником Кователя, я уйду.

— Тогда придётся уйти с площади, — заметил дорожный жрец. — Это уже говорят без нас.

Он говорил без насмешки. Скорее как человек, привыкший оценивать направление ветра.

— Люди всегда ищут, к какому богу пристроить удачу, — продолжил он. — Если караван проходит перевал — благодарят Вельгара. Если ребёнок выздоравливает — Лирну. Если клинок не сломался — Кователя. А если человек пережил то, после чего должен был умереть, каждому жрецу хочется объяснить это через знакомую дверь.

— И какая дверь правильная? — спросил Лекс.

— Та, за которой не требуют платить дважды.

Жрица Лирны фыркнула.

— Не слушай его. Он даже молитву без торговли произнести не может.

— Я служу дороге и обмену. У каждого своя профессиональная деформация.

В другой день Лекс рассмеялся бы. Сегодня получилось только выдохнуть.

Серафима поднялась на помост.

Шум стихал медленно. Люди продолжали переговариваться, кружки звенели, ребёнок плакал у хлебного стола, кто-то спорил с торговцем о цене жареного мяса. Только когда Серафима подождала, не повышая голоса, ближайшие начали оборачиваться, а за ними затихли следующие ряды.

— Вчера погибли двадцать три человека, — сказала она.

Площадь стала тише.

— Я не стану говорить, что боги выбрали их для великой цели. Не стану говорить, что их смерть была нужна небесам. Я этого не знаю. Я знаю другое: они вышли вместе с теми, кто ещё недавно не знал их имён, и удержали дорогу, потому что решили не отдавать своих без сопротивления.

Напряжение в плечах немного отпустило.

— Я верю, что Кователь хранит труд тех, кто создаёт, — продолжила Серафима. — Я верю, что всякий человек, который берёт сломанное и пытается сделать целым, служит ему, даже если никогда не произнесёт молитвы. Кто-то из вас видит в Лексе его избранника. Я не могу доказать вам, что это так. И не буду выдавать веру за знание.

В дальнем ряду кто-то выкрикнул:

— А я верю!

Ему ответили несколько голосов.

— Пусть верит, — сказала Серафима. — Но помните: вчера в ущелье были не один человек и не один бог. Там были сталкеры, кузнецы, лекари, торговые рабочие, ингрийцы, люди, которые ещё месяц назад дрались между собой в таверне. Если хотите искать знак — ищите его в том, что они встали рядом.

Лекс ничего не сказал.

Она едва заметно кивнула.

Сам он сказал бы иначе, но эти слова и не превращали его в святыню.

Потом заговорила жрица Лирны. Она не упоминала Лекса вовсе: просила помочь семьям, принести чистую ткань в лазарет, не оставлять детей погибших без еды. Следом дорожный жрец объявил, какие перевозчики согласились бесплатно доставить письма и вещи за город.

На площади религия куда меньше напоминала небесную тайну и куда больше — способ распределить воду, хлеб, дорогу и слова там, где людям не хватало собственных.

У хлебного стола женщина с двумя детьми дважды переспросила, нужно ли перед раздачей читать молитву. Жрица Лирны ответила, что нет. Женщина не двинулась. Тогда Серафима подошла сама и повторила: хлеб дают семьям погибших и тем, кто сегодня остался без еды; никакой клятвы, знака или молитвы за него не требуется. Только после этого женщина взяла буханку.

Лекс смотрел ей вслед и вспоминал рынок. Людей слишком долго учили, что у каждой миски есть хозяин, у каждой милости — цена, а за неверный ответ можно получить удар. Вера могла помочь разучиться этому. Могла и воспользоваться привычкой подчиняться. Разница зависела не от красивых слов о богах, а от человека, который стоял по другую сторону стола.

И всё же имя Лекса продолжало ходить между рядами.

— Избранник.

— Землянин.

— Техномаг.

— Освободитель.

Он слышал слова и не мог запретить их так же, как не мог приказать дыму костра подниматься строго вертикально.

Когда с помоста сошли служители, возле бочки кто-то затянул песню. Сначала один голос, потом второй.

Откуда он пришёл, никто не знает,

Но в битве с нами рядом встал.

Когда клинок врага сверкает,

Он нас в беде не оставлял.

Лекс, Лекс, веди нас за собой,

Ты стал надеждой для рабов.

Вчерашний бой, жестокий бой,

Развеял эльфов злую тьму.

Мы помним павших, но не плачем,

Мы верим — день свободы ждёт.

И если враг пойдёт иначе,

Он Лекса имя проклянёт.

Лекс, Лекс, веди нас за собой,

Ты стал надеждой для рабов.

Пусть враг грозится новой тьмой,

Мы вместе — и не надо слов.

Песня была нескладной, слишком прямой и совершенно непригодной для того, чтобы объяснить вчерашний бой. Поэтому люди подхватили её мгновенно.

— Если запретишь, будут петь тише, — сказал Клык, оказавшийся рядом. — Но чаще.

— Я уже догадался.

— Поздравляю. Политическое образование идёт быстро.

— Я инженер.

— Был.

Лекс повернулся к нему.

Клык пожал плечами.

— Инженером ты остался. Только теперь сломанные механизмы иногда разговаривают, голосуют и таскают ножи.

* * *

К полудню площадь стала теснее.

Пришли люди с других улиц, несколько дворфов из кузнечных кварталов, гоблинские мастеровые, даже двое орков-наёмников, которые держались у края толпы и не снимали оружия. Кто-то принёс доску с именами погибших и поставил её у помоста. Кто-то написал под ней: «Долг живых — помнить».

Шило появился ближе к часу, опираясь на Малого и ругаясь на обоих — на лекаря, запретившего ему ходить, и на Малого, который выполнял запрет слишком буквально.

— Я не старик, — сообщил он площади.

— Старики умнее, — ответил Малой.

— Поэтому и не старик.

Правое плечо оставалось неподвижным. На ногу он наступал осторожно, но всё равно умудрился за десять минут собрать вокруг себя слушателей.

— И тут, значит, третий маг как даст огнём…

— Шило, — предупредил Лекс.

— Что? Я сейчас правду рассказываю.

— Сколько магов?

— Три.

— Уже хорошо.

— Но огонь был размером с дом.

—