Читать книгу - "Смотритель маяка. Книга 4 - Дмитрий Черкасов"

Баронесса покраснела и почему‑то начала хихикать в ладошки. Ну, так‑то, наверно, весело и приятно, когда тебе такое говорят, но в ответ обычно людям приятно было бы услышать отзыв на такой «пароль». А тут — хи‑хи.

Видимо, всё это было написано у меня на лбу крупными буквами. Потому что Юлия тут взяла себя в руки и постаралась быть серьёзной, но получилось откровенно плохо, потому что теперь её пробило на длительное хи‑хи. Это всё у неё получалось очень мило, и я списал её поведение на легкий характер. Пусть прохихикается, потом поговорим, решил я и, поправив штурвал, сел ждать.

— Простите… Прости, Вадим, — услышал наконец я и повернулся. — Ты же не обиделся?

— Вообще сперва немного растерялся, но потом, кажется, понял и решил подождать, пока госпожа баронесса прохихикается. Но теперь готов слушать.

— Прости. Но… я просто не готова сейчас говорить про это, — тихо сказала она и тут же поспешила поправиться: — Это не значит «нет». Просто я не хотела так вот.

Баронесса обвела жестом всё вокруг:

— Как глупо… Просто, понимаешь, эта обстановка… Так буднично как‑то. Ещё и этот ваш Мухин вон.

Я почти её понял. Ей была нужна более романтичная, интимная обстановка, видимо: свечи, цветы и прочие плюшки с ромашками. Поэтому я просто кивнул:

— Я вас понял, госпожа баронесса. Дождёмся прихода в порт назначения.

— Ну‑у‑у, Вади‑и‑им.

— Я правда понял. Ничего страшного в этом не вижу. Потом так потом. Главное, что не «нет».

— Не нет. Спасибо, Вадим.

— Так вы… ты где‑то раздобыла тёплый костюм?

— Да! Сперва обратилась к нашей портнихе, знакомой, чтобы сшить. Она на меня очень странно посмотрела, но я сказала, что мы будем близко к вершинам работать. Она сказала, что на это уйдёт целый месяц и мне надо быть постоянно там для примерок. Но она подсказала, где мне найти то, что может помочь! Ни за что не догадаешься.

— Это точно. Даже пытаться не буду. И где же?

— В театре! Представляешь! Я нашла полушубок овечий, шерстяные шаровары с набивкой, войлочные бурки и шерстяной платок. Всё очень тёплое! Но выглядит… — Юлия снова принялась смеяться. — Это надо будет обязательно снять на твой этот, ну, маленькую светопистьку, которая… Ой!

После этого мы долго смеялись вместе, вызвав улыбку у непонимающего нашего счастья Мухина.

Причалив у маяка, я ударил по рынде, оповещая свой «порт» о прибытии двумя ударами. Хотя после этих двух ударов хотелось долбить в колокол от счастья, чтобы все знали. Спустя какое‑то время, когда мы с Мухиным выгрузили весь груз с яхты на пирс, наверху появились силуэты трёх человек: профессор, кок и сержант, помахавший мне рукой. Они спустились к нам, и началось восхождение. Плетёный короб пришлось тащить вчетвером, и то с трудом. Когда сержант узнал, что всё, что в этом «сундуке», предназначается для нашего кока, то пообещал похоронить того в этом самом «сундуке», если там не окажется чего‑то вкусного и сладкого. Похоже наш сержант, как и многие военные, испытывал сильную слабость к сладостям после сухарей-то. После доставки этого короба в дом, с чемоданами баронессы мы просто летели по лестнице вверх — все, кроме Клауса, которому сержант почему‑то доверил нести книги профессора.

Дома вся компания, кроме Клауса, разогревающего нам поесть, собралась на веранде в саду. Профессор уселся в вынесенное из комнаты кресло и читал какое‑то письмо, переданное ему баронессой. Мы с сержантом уселись на ступенях покурить. Баронесса сидела за столиком со стаканом воды. А Мухин кидал поноску Фреду. Прям затишье перед бурей какое‑то, что было недалеко от истины, учитывая скорое прибытие работников на раскопки.

Профессор закончил читать письмо и, посмотрев на Юлию, медленно покивал головой, затем убрал письмо в карман и, резко встав, подошёл к нам с сержантом:

— Вадим Дмитриевич, у меня к вам есть разговор личного характера. Пройдёмте, пожалуйста… Да хоть вот в конюшню, например.

В конюшне профессор долго не решался начать разговор, для которого он меня вызвал. Начало немного напрягало: что же такого было в письме?

— Борис Моисеевич, что было в том письме?

— Откуда вы… А, впрочем, понятно. Это письмо от баронессы. Она мне тут пишет некоторые вещи, касательные вас и Юлии. Н‑да‑с. — Профессор снова замолчал и стал раскачиваться с пятки на носок.

— И что же пишет баронесса?

— Да понятно что. А то вы не знаете, можно подумать.

— Могу только догадываться.

— Ну так поделитесь своей мудростью, господин смотритель.

— Вы опять?

— Да опять. Волк в овечьей шкуре вы, господин смотритель. Это же получается, вы у меня под носом вскружили тут голову одной молодой особе, за которой я должен был смотреть.

— Это в письме так написано? Вас в чём‑то обвиняют?

— Нет. Но я‑то знаю! Герда не тот человек, который такое мне скажет прямо. Впрочем, она вообще ничего мне про это не сказала. Но я‑то чувствую свою вину.

— Да в чём ваша вина‑то, Борис Моисеевич? Это произошло ещё в нашу первую встречу в лавке у вас. А дальше… Предрешено просто так было.

— Ой, вэй! Ещё тогда!? Да как же!? Вы же там виделись всего ничего.

— В таких случаях и этого достаточно бывает похоже. Так что… Вы у нас, получается, тот ещё купидон, Борис Моисеевич. Сперва лавка, потом и это вот всё организовали.

Профессор замер, обдумывая. Похоже, он действительно всё это воспринял всерьёз и решил, что он действительно в чём‑то виноват.

— Да прекратите уже, Борис Моисеевич. Что вам сказала баронесса в письме? Насколько я знаю, мы с ней конструктивно провели беседу, и никаких мер по прекращению отношений она принимать не намерена.

Профессор вздохнул:

— Ну да. В письме, собственно, так и написано. Что ей всё о вас известно и она не препятствует и снимает с меня ответственность дальнейшую за ваши отношения. У Юлии якобы своя голова на плечах имеется. Но! Я в этом сильно сомневаюсь теперь, господин смотритель. Я всё равно буду за вами присматривать. Вот так. Имейте это ввиду.

— Подсматривать, вы хотели сказать, наверно? — решил подколоть его я, но, увидев, что профессор набрал в грудь воздуха, выставил вперёд ладони: — Спокойно, господин профессор, шутка была неудачной. Борис Моисеевич, Юлия уже взрослая девушка и очень разумная. Очень. Я её люблю по‑настоящему и не