Читать книгу - "Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников"

— Не пробиться, — скрипел зубами, едва не ругаясь матерно, что даже дворянину не пристало, Ляпунов, — да у вас кони свежи были, а рейтары рубились с нами не один час.

— Ты сам видал рейтар в бою, — отвечал ему Хованский без злобы, но и без оправдания в голосе, — даже на свежих конях поместным с ними не справиться.

— Мог бы кинуть их в бой! — рычал Ляпунов, стискивая сабельную рукоять так, что костяшки пальцев белели. — Попытаться! Рискнуть!

— И пролить ещё больше крови православной ни за что, — глянул ему прямо в глаза Хованский.

— А мы выходит ни за что её лили, — ответил на его взгляд таким же прямым взглядом Ляпунов. — Могли бы для вида наскочить разок, да и уйти себе. Оставить отступающий обоз татарам, авось кого на аркане приведут.

Если уж рассудить по чести, то так и следовало бы поступить. Раз не удалось остановить обоз сразу, так нечего и пытаться, лучше людей сохранить, ведь, уверен, шведы потеряли куда меньше народу нежели Ляпунов. Однако и поступка Хованского не осудить не мог, сколько было в нём осторожности, а сколько банальной трусости, не знаю, однако на первом же Совете я выступил против него.

— Псковский воевода, — обрушился я на Хованского, — мало того, что колебался, как тростник на ветру, то свеям служил, то вору третьему, то после к нам перебежал, так ещё и не выполнил приказа моего. За то предлагаю я лишить его и всех псковских людей содержания из казны ополчения нашего и распустить по домам. Потому как не надобен ополчению ни такой воевода ни такие ратники. Что скажете, господа Совет всея земли?

Решение опасное, хотя бы потому, что Хованский и его люди вполне могут вернуться в Псков и снова присоединиться к войску третьего вора и казакам Заруцкого. И их примут, потому что негде воровским людям более силы взять и на всяких ратных людей там будут согласны, пускай даже и на тех, кто столько раз сторону менял. Мы же Трубецкого приняли, в конце концов. И всё равно, даже если так случится, то лучше потерять псковских людей и Хованского, нежели раздувать пока ещё только тлеющие угли конфликта внутри ополчения. Вологжанам есть что сказать, их воевода ранен и остался в Торжке, вроде как пострадал за Отечество, а вот псковичей рязанцы уже готовы были на улицах резать, а с самого Хованского обещали едва ли не шкуру живьём спустить за предательство.

— И то верно, — первым поднялся Пожарский, — нечего таким в ополчении делать. Ежели и дальше псковские люди будут в ополчении нашем, то кровь православная пролиться может не в бою со свеями.

В каком именно бою она прольётся князь уточнять не стал, всем и так понятно, незачем лишний раз говорить.

— Ты сам, Михаил Васильич, — тут же подскочил сказать слово поперёк Куракин, — кровь православную жалеешь. Так за что же осуждать Иван Фёдорыча Хованского и псковских людей его? И отчего лишь их только, а вологодских, что пошли за ним, да также ушли, не осуждаешь и не гонишь?

— От того, Андрей Петрович, — ответил я, — что надобно знать, когда лить кровь должно, а когда не должно. И ежели я, избранный всеми на Совете в Нижнем Новгороде, бо́льшим воеводой всего ополчения, приказ отдал держать свеев всеми силами, так приказ тот надобно исполнять. Прокопий выполнял его до последней возможности, князь Хованский же уловку предложил ему да когда свеи на неё не купились, людей не повёл в бой. Приказа моего не исполнил, стало быть. Потому его от войска надобно отставить, а людям без воеводы нельзя, вот пускай псковичи и идут по домам без всякого денежного содержания. Вологжанам же след остаться потому, что воевода их здесь, в Москве, и как окрепнет после ранения, полученного от вора Сидорки, снова над ними начальствовать станет.

Наверное, многих удивила моя речь, ведь все знали, что большего врага, нежели Роща-Долгоруков у меня во всём ополчении нет. И теперь я не пытаюсь свалить на него вину за поражение, но гоню Ивана Фёдоровича Хованского, который вроде меня держится, потому как в родстве с Иваном Андреевичем Балом. Приходится кем-то жертвовать, тем более что как разменная фигура псковский воевода без города, не слишком популярный даже среди собственных людей, на эту роль подходит как нельзя лучше. Невелика потеря.

На том же Совете и решено было прекратить платить псковским дворянам и детям боярским, а князя Ивана Фёдоровича Хованского от войска отставить. Спустя несколько дней псковичи вместе со своим воеводой покинули Москву.

— Дал ты людей вору Сидорке с Заруцким, — покачал головой тогда Иван Андреевич Хованский, немало раздосадованный изгнанием из ополчения его родича, кровь всё же не водица. — Какие ни есть, а всё ж толковые ратные люди, бились со свеями.

— И воеводу своего принудили перебежать к вору, — напомнил я. — Уж кого-кого, а своевольников сам ты, Иван Андреич, не жалуешь.

Тут ему нечем было крыть, и он промолчал.

* * *

И всё же уход псковичей лишь усугубил наше положение. Если весной в Нижнем Новгороде в войске было нестроение, то теперь ополчение как будто начало разваливаться. По крайней мере, в нём образовывались первые трещины. Скрепить их может лишь общая опасность, и такой стали первые вести с севера, откуда донесли, что король свейский не засиделся в Великом Новгороде, и всей силой двинулся на выручку Делагарди.

Но вместо долгожданного сбора войска, вести эти сперва стал причиной очередных долгих заседаний Совета всея земли.

Первым делом принялись яростно спорить о том, прекращать ли переговоры с Делагарди и сидящими в Кремле боярами, или же продолжать их. Ведь идущий на помощь Густав Адольф стал своего рода гарантией того, что ополчение не рассыплется, раз шведская угроза сохраняется да ещё и приумножилась. Конечно же, я поднимал голос против продолжения переговоров, несмотря на то, что про себя считал, что Делагарди надо выпускать. Теперь когда продолжение войны стало неизбежным и до битвы с армией Густава Адольфа ни о каком созыве Земского собора и речи быть не может, вполне можно и избавиться от засевших в Кремле интервентов. Сильно потрёпанный корпус моего «собинного дружка», как до сих звали Делагарди мои противники в Совете всея земли, не усилит, а скорее