Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

затянул узел. - А я соврал. Я два года думаю.

Я поставил кружку.

- И что же вы надумали? - уточнил я.

Панкратов поглядел на меня.

- Надумал вот что, - начал он. - Ты говоришь, ты оттуда, где всё это давно кончилось. Где мины наши уже не воюют, а просто лежат.

- Так оно и есть, - подтвердил я.

- Ну вот, - подытожил он. - Значит, ты знаешь, чем кончилось.

Он отложил хомут.

- И я тебя, Пётр, про это спрашивать не буду. Ни сейчас, ни потом.

Он поглядел на меня.

- А вот про одно спрошу, и ты ответь, если можешь. Оно того стоило?

Я сидел в бараке в Вязьме, летом сорок девятого года, напротив человека, который взял меня в отделение двадцать второго июня сорок третьего года и которому я шесть лет врал.

И ответил ему то, что было правдой.

- Стоило, Николай Фёдорович, - признал я. - Честно говорю, стоило.

***

Теперь про главное.

В апреле пятидесятого года Астахов вызвал меня и объявил, что переводится в Москву.

Я к этому был готов - об этом говорили с зимы, - но всё равно сел.

Мы просидели у него в кабинете часа полтора, и последние минут двадцать разговор шёл не служебный.

- Ковалёв, вы тут сколько уже?

- Три года и два месяца, товарищ полковник, - ответил я.

- А в сапёрах всего?

Я посчитал.

- С июня сорок третьего. Без малого семь лет.

Астахов снял очки.

- Семь лет, - повторил он. - Вам двадцать шесть.

Он поглядел в окно.

- Ковалёв, я вам сейчас скажу одну вещь, которую говорить не обязан и которую вы, скорее всего, не оцените. А вы её запомните и через двадцать лет вспомните.

Он положил очки на стол.

- Разминирование кончится.

Я поглядел на него.

- В каком это смысле кончится? - не понял я.

- В прямом, - отозвался он. - Не завтра. По моему счёту - лет через двадцать пять. К семьдесят пятому году основное будет снято.

Он придвинул к себе карту республики, ту самую, с флажками.

- Останутся частности. Останется то, что будут находить при стройках. Но управления не будет, и отрядов не будет, и то, чем мы с вами занимаемся, станет не главным делом армии, а хозяйственной надобностью.

Он поглядел на меня.

- И вот тогда, Ковалёв, встанет вопрос, чем вы занимаетесь на самом деле.

- Товарищ полковник, я сапёр, - не согласился я.

- Вы не сапёр, - не принял он возражения. - Точнее, вы сапёр, но это не то, что вы умеете.

Он постучал пальцем по карте.

- Сапёров у меня двести сорок. Хороших из них сорок. Отличных - восемь.

Он поглядел мне в лицо.

- А то, что умеете вы, я за двадцать лет видел у двоих.

Я молчал.

- Вы умеете разбирать чужую работу, - выговорил Астахов. - Вы глядите на предмет и восстанавливаете человека, который его сделал: чему учился, как думает, где торопился и чего боится.

Он откинулся.

- Это не сапёрное умение, Ковалёв. Сапёрное - это снять. А ваше - это понять, кто ставил.

Он надел очки.

- И вот это через двадцать пять лет никуда не денется, потому что люди никуда не денутся.

Он придвинул ко мне лист.

- Поэтому я вам оставляю совет, а вы с ним делайте что хотите. Учитесь. Не на курсах, а всерьёз: институт, диплом, специальность. Иначе через двадцать лет вы будете майором на должности, где нужен человек с образованием, и вас на неё не поставят.

Я поглядел на лист.

Это было направление на подготовительные курсы при Военно-инженерной академии.

- Товарищ полковник, я...

- Не благодарите, - отрезал он. - Я это делаю не для вас, а для того мальчика, который придёт в семьдесят пятом году и полезет в трубу с фонарём.

Он поглядел на меня.

- Пусть его учит кто-нибудь, кто это умеет.

***

А теперь про то, из-за чего эта история не кончилась.

В июне пятидесятого года, разбирая перед отъездом на курсы свои бумаги, я наткнулся на фотокопию последней страницы тетради Тишина.

Копию мне сделали в сорок восьмом, по моей просьбе, и я про неё забыл.

Семь названий в столбик.

Красный Берег. Заполье. Хотимля. Крутой Лог. Ольховатка. Батогово. Гнилицы.

Я поглядел на этот список, наверное, в сотый раз за три года.

И вдруг увидел.

Нажим.

У Тишина был характерный почерк: крупные печатные буквы с очень сильным нажимом, такой, что на обороте листа проступал рельеф. Я это знал наизусть - я его тетрадь читал полностью, все две трети, и вторую тетрадь из Дубровки тоже.

А в списке из семи названий нажима не было.

Буквы были печатные и похожие - похожие настолько, что три года никто не усомнился, включая меня, - но написаны они были легко, почти без давления, и наклон у них был на полтора-два градуса круче.

Я взял лупу.

И просидел над фотокопией сорок минут.

Потом достал вторую фотокопию - страницы сорок седьмой, с записями про колодцы и мельницы, заведомо его руки, - и положил рядом.

Буква «л».

У Тишина она всегда шла с округлым низом - привычка человека, который писал мало и учился грамоте по-крестьянски.

В списке из семи «л» была острая.

Я сидел над двумя листами фотобумаги, в Минске, в июне тысяча девятьсот пятидесятого года, и у меня очень медленно, как оседает бетонная пыль, складывалось то, что я должен был сообразить три года назад.

Список ему дали.

Не он их выбрал. Не он их обошёл и записал. Семь названий из четырёх областей, в которых он никогда не служил, были написаны в его тетради чужой рукой.

Человеком, который держит карандаш легко, пишет печатными буквами и делает букву «л» с острым низом.

То есть человеком грамотным.

Крутова я нашёл на другой день.

Он к тому времени уже полгода как был не в Минске - его перевели в Могилёв, с повышением, - и я поехал к нему сам, в выходной, за свои.

Он выслушал меня и разложил обе фотокопии на столе под лампой.

И глядел на них минут двадцать, не говоря ни слова.

Потом выпрямился.

- Пётр Андреевич, вы правы.

- Товарищ подполковник, а вы это видели раньше? - уточнил я.

- Нет, - признал он.