Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

Люди, все как на подбор, беженского вида. Вагон обшарпанный, выломаны полочки и светильники. Жене эстетически непереносима разруха даже в малом: у нового человека нет понятия ценности. За окном дебаркадеры, пакгаузы, цейхгаузы, брандмауэры. Куда ушла красота? И только на второй день в окошке показались картинки наполовину сжатых полей с брошенными копнами снопов, где торчали островерхие скирды хлеба или топорщились грузные стога сена, чередуясь с несжатыми полями. Скучные, бесцветные картинки. А когда компанией ехали той же дорогою к тетке в Партенит, за окном бил свет и плескался цвет. Выдавали постельное белье, проложенное лавандой, умывались теплою водою с крем-мылом. Нынче хоть какой бы воды добыть.

Мелькает промежуточный мир. Теперь места у окна не отвоевать, Женя сидит крайней с прохода и тому рада. Точно на таком же месте, напротив, притулился Черепахов, в ногах и на коленях державший их скарб. В проходе на полу люди, люди. В тяжелом платье из креп-марокена Жене душно, но специально надела его в дорогу под пальто, чтоб как броней отделиться от облепивших чужих тел. В ноздрях почему-то запах карболки, хотя чем только отовсюду не несло. Но у нее – карболка. И страх заболеть. Со временем все как-то устроились, слепились в одну массу тел, сапог, бушлатов, платков, папах, овчины, холщовки, шевро, юфти, крупновязаной шерсти, пота, чесночного и самогонного перегара, в одну массу бесприютности. Делились кипятком, спичкой, махрою, сколом сахара, щепотью соли. Скукоживались, уменьшаясь, когда кто-то выбирался из закутка по нужде, при первой возможности шевеления вытягивали затекшие конечности и снова смыкали ряды, слипаясь. Давали друг другу советы, как от сквозняка уклониться, как влезть обратно в вагон с полустанка.

Под лавкой напротив, оказалось, стояла клетка с двумя белыми кроликами. Мальчик в синем измятом костюмчике умудрялся отлепиться от массы и нырять под лавку: кормил кролей капустными лопухами. Ласково глядевший на него безбородый крестьянин выпросил у матери мальчика, дамы в мужской шапке-пирожке, разрешения кролей показать. И с того момента Черепахов глаз с клетки не сводил. Кроликов разобрали по рукам. Один красноглазый пушистый зверек приютился сверху мешка на коленях у Митрия. Тот накрывал белую пуховую головку сморщенной кривой пятерней и беззвучно плакал. Слезы взрослого нелепого человека, не сказавшего за дорогу ни слова, рядом сидящим казались странными до того, что люди чувствовали неудобство, отводили глаза, отворачивались, будто сами виноваты в тех слезах. Когда кроликов загоняли в клетку под полку, Митя мычал, слабо протестуя, просив оставить ему. Но дама нервничала и выговаривала сыну.

Первой остановкой на станции с вокзалом оказались Грязи-Воронежские, где даме с «пирожком» на голове и мальчику в синем костюме нужно сходить. Их провожали громко и по-доброму, помогая вынести вещи и клетку. Но в сутолоке остановки под зычную брань объявившегося провожатого со своего места сорвался вдруг Митрий и как завороженный последовал за кролями. В руках у него оказались и вещи Евгении Арсеньевны. Женя тщетно кричала ему вслед, просила остановиться, вернуться. Митрий не откликался. Женя секунды металась в раздрае: держать ли место, бежать ли, вернуть – куда он без нее, сидеть ли и остаться без вещей? И поддерживаемая громкими криками соседей по отсеку «Митрий, Митрий!» бросилась вон из вагона. В толпе перрона она уже пробиралась, крепко держа Черепахова за край бушлата, но тот, не обращая внимания, тащил за собой девушку, торопясь за дамой с сынишкой. И догнал бы. И Женя тогда не знала, чем кончит: отнимет клетку?

Но их остановил истошный женский крик и сбоку, из сидящих на узлах у вокзальной стены, наперерез кинулась баба в зипуне и плисовой, колоколом, юбке. И дальнейшее происходило уж совсем в неразгадываемом Женей ключе. Черепахов оборвал шаг, обронил вещи, уставился на налетевшую бабу, а та, вертела его, ощупывая, тиская, как бы удостоверяясь: живой. И через минуту они обнялись, уткнувшись друг другу в плечи, тяжело и негромко рыдая, сотрясались спинами и не стеснялись чувств, как не стесняются, когда жалеют себя и вымещают давнее горе.

Атакованный толпой, следующий на юг поезд спешно отошел от перрона. Женя подобрала свои вещи, бабе с сочувствием поднесли баулы от вокзальной стены те, кто ждал состава на Москву. Митрия из рук сестры названой приняла сестра родная, получившая телеграмму от старшего ординатора и решившаяся выехать за братом. Разминулись бы неминуемо. Необратимо бы разминулись. И только нелепый побег за кроликами порушил невосстановимость наступающей ситуации. До вечера втроем просидели на вокзале с остатками былой роскоши, прежде встречавшем императора Александра Второго, угощавшем буфетным чайком писателя Льва Николаевича Толстого. Теперь же от оркестров и буфетов туточки ни намека. Обшарпанность, запущенность, одичалость. Настоящие грязи воронежские. Сестра Митрия, освоившаяся на месте за двое суток ожидания, раздобыла кипятку. Грызли сдобные сухари, засушенные нарочно в дорогу, запивали горячей водицей – благодать на холоде-то. В разговорах и до кроликов дошли: крольчатник имелся в доме их родителей и малый Митенька залюбливал ушастых до невозможности. А когда крольчатина надобилась в пищу, то впадал в состояние транса, а то и сознание терял, не давая под нож пустить своих любимцев.

Первым пришел поезд Жени – на юг; в вагон пробились чудом. Истории про «отстала от поезда» тут во внимание не шли, билет удалось достать за серебряный перстенек с глазком. Сестра с братцем оставались, сестра стремилась в Москву – расторговаться. Соседи вскладчину насобирали сушеной хурмы, изюму, кураги для продажи в Москве втридорога. «Сухим вареньем» набиты баулы и юбка-колокол. Распрощались. И пошла перед глазами обратная картина: не выхода из вагона, а посадки в вагон. Уже преодолев, умостившись среди чужих людей, глазевших на нее с ненавистью – потеснила, Женя увидела через окно, как Митрий-Черепахов вдруг отчаянно рванулся от сестры за ее, Жениным вагоном, как пытался руками остановить махину, как с краю платформы закрутило его под колеса убывающего состава. В их отсеке и в следующем одновременно ухнули в испуге несколько человек.

– Подмяло!.. Эх, горюн…

Но чем дело кончилось, они узнать не могли. Женя, дрогнув, запретила себе что-то решать окончательно, будто ее сомнение еще может повлиять на чей-то выбор. Окончательно все решено без нас. Поезд набирал ход. Вся страна набирала.

Когда осталась одна, Женечка, не чувствуя облегчения, а напротив, ощущая резкое одиночество, вспоминала, как Валентин говорил о десятницком братстве, что в любом незнакомом городе в случае стесненных обстоятельств тот мог отыскать местного десятника и получить приют, заручиться поддержкой. За то и стала держаться, памятуя о папиной профессии. Все время ее