Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

рассказала, что происшествие с аэропланом отвлекло всех от переполоха с карбидными фонарями. Из Литвиновки выскочил отряд в пятнадцать всадников к тому месту, где случился взрыв. Как доскакали, все кончилось: черная земля вырвана из-под снега, лошадь и человек без движения. И тракт пополз быстрее, безостановочнее, шарахнувшись в сторону при неожиданном одиночном грохоте в поле. А в небе деревянная этажерка, уменьшившаяся до точки. В штабе не могли взять в толк, почему пилот, не долетев до села, скинул бомбу на одного человека. Вот тебе и «один в поле не воин». Выходит, спас Тулубьев чьи-то жизни, ведь от аэроплана, привычно разбрасывающего листовки, никто прятаться бы не стал.

На второй день Тулубьев из лазарета сбежал, контузия казалась незначительной и невинной. К тому же началось. За окошками госпиталя чрезвычайно загрохотало. Красные подошли вплотную к селу и встали вытянутым в ширину фронтом, окружая Ростов-Дон. В Инженерной роте настроение вышло: не уходить. Вцепились в ту Литвиновку, как в малую свою родину, как в последний оплот. Продержались семь дней, на восьмой ночью отошли, под прикрытием артиллерийцев. Со всех сторон поступали депеши о сдаче одного за другим населенных пунктов в расположении Первого Армейского корпуса Добровольческой армии.

Чем дальше уходили на юг, тем реже гремел оркестр. С зимы до осени двадцатого года прошли, отступая, сотни верст. И лето, с его мощью тепла и духоподъемностью, не прибавило сил и не дало сколько-нибудь значимых побед. Белые войска и марковцы среди них заполонили Крымский полуостров, заняли Ялту, Джанкой, Новороссийск, Симферополь. Осенью стояли в Севастополе, не имея былых надежд и принимая судьбу такой, как есть, свыкнувшись с мыслью, что, возможно, придется покинуть последний клочок русской земли. На отходных путях остались могилы шести тысяч марковцев, и если при том ты – в живых, то поневоле из атеиста станешь стоиком, агностиком, а там и истово верующим в непознаваемого Бога.

На путях отхода Тулубьев ни разу не получал вестей из дому, из Зарайска или Москвы. Хотя некоторым неведомыми, необъяснимыми путями военных перипетий приходила почта, правда, иной раз годичной давности. Кострицын донимал: «А вы понимаете ли, если уйдем за кордон, никогда семьи свои не увидим. Никогда…»

На путях отхода теряли однополчан, командиров, подчиненных и надежду. На путях отхода и в боях Тулубьев чувствовал слепое, подспудное действие контузии, которая приступами выводила его из необозримости реального мира и загоняла в тесный мир, где он существовал один. Но то было не тем одиночеством, о котором часто мечтал прежде. Приступы приходили не спросясь и в неподходящий момент. Затрясет вдруг все тело, и отпустит, и вновь затрясет. Сердце забьется птахой в силках, дыхание перехватывает, лицо становится мертвецкого цвета и руки синеют. И вот тогда приходят шумы, гудение. В голове разыгрывается такой ветер, что ветра внешнего, лесного, полевого, уличного, не слышишь. На время теряешь способность с кем-либо, кроме себя, говорить. Потому что среди беспрерывного гула свой голос слышишь, а тебя не слышит никто. Жалостливо смотрят на твою увечность – глаза отводят. А бывает, он скажет что невпопад – сочувствуют: ему «который час?», а он отвечает «ел уже». В такие минуты лучше прятаться от людей, ждать, когда пройдет приступ и стихнут шумы, поднятые ветром в твоей голове. На губах застыл ужас войны, губы одеревенели.

Красное командование телеграфировало командованию белых предложение сдаваться, то ставило ультиматумы, то обещало амнистию, не желая продлевать дальнейшее кровопролитие. Но люди, гражданские, мирные, и военные, словно поддавшиеся внушению и магнетизму одной идеи, впали в ажитацию, склоняясь к единому выбору: бежать. Снимались с ялтинских, алуштинских и коктебельских дач, бросали имущество, срывались в неизвестность, вслед за ничего не обещавшим поверженным белым войском, страшась оставаться во власти обещающих пощаду и прощение победителей. Хотя объявились и те, кто втыкал штыки в землю, срывал нашивки и, принимая полугражданский вид, шли сдаваться на милость.

В хаотичных с виду потоках эвакуации, сопротивляясь обезумевшим, боявшимся быть забытыми, стройно, продуманно и разумно грузились вынужденными изгнанниками сто двадцать с лишним кораблей русской флотилии под сине-белыми полотнищами Андреевского флага. Всего одно маломоторное судно ушло без подчинения. Всего одна шхуна затонула на пути. Все остальные сто двадцать одно за другим вставали на рейд под прикрытием французских линкоров и из нескольких черноморских портов отправились совсем в другие моря.

До посадки на суда солдаты и казаки сдавали офицерам свои бебуты, сабли, шашки, винтовки, револьверы. Всюду присутствовало одно выражение: все кончено. Некоторые противились и скидывали оружие в морские воды; пучина поглощала и конскую упряжь, и седла, и затворы с пулеметов, и пушки, и пики, и мосинки, и драгунки, и штыки, и ящики со снарядами. И как в странной театральной постановке, копирующей жизнь, в последние часы исхода всюду в столпотворении шли сцены прощания с землею, лошадьми, воздухом родины. Старые и молодые плакали, целуя лошадиные морды, отпуская коня в свободный гон. В суматохе погрузки Инженерной роты Офицерской батареи Первого Армейского корпуса на канонерскую лодку «Наследник Алексей» штабс-капитан Кострицын, сухими глазами глядя в сторону, сообщил унтер-офицеру Тулубьеву, что кавалерист, хозяин карего, застрелил коня, не дававшего ему подняться на трап. Карат рухнул с пирса в ледяные вспененные волны гавани.

Самое ценное во всякой предстоящей дороге – это не то, что увидишь, а то, о чем станешь думать, какие мысли придут под стук колес. Люди отвыкли от солнца. Единственное спасение теперь – воображение. Но воображение Женечку Вепринцеву больше не спасало. Жизнь переигрывала. Самое сладкое – предвкушение пути. Потому что за дорогой стоит встреча, ради какой все и затеяно. Жизнь идет, как снег идет, невозможное опровергая. А потом наоборот: снег идет, как жизнь идет, все вокруг преображая. Путь, как будущность встает, прошлое опережая. Летят дни как поезд под откос. Ты один, одна, трава по пояс, снегопад и сенокос. Впереди огни, позади огни звезд. И в лицо тепло волос…

Женя спрашивала у себя, почему она гоняет за ним по свету? Ведь дважды оттолкнула его: тогда с «обручением» и после в квартире Даламановых. Дважды не поняла его. Зато потом в полуподвальной кухоньке Дома трезвости, еще до обыска, поняла себя. Гордыня под кожицей лягушачьей раздулась, как горна кузнечного меха, и лопнула. И ничего не осталось от прежней легкомысленности, заносчивости. Чувство, которое толкает ее вперед, заставляет искать Тулубьева – мужа, какое непривычное слово, – чувство прочное. Оно несравнимо с горячечной влюбленностью в того, в другого – гаера, позера, иуду.

Наверно, это тяжкий грех – любить людей, которых нет, сильнее