Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

были деньги. Но никогда не смог дать ни одной из них и ночи любви. Долгое время я помню лишь одну женщину, а знал ее один раз. Она из тех барышень, что помимо кружев в головах имеют вопрошание к миру. И характер у нее с «пружинкой». Когда мы едва встретились, все про нас понял. Было трудно, она не верила. А в один мой приезд мы сошлись. Предупредил, что ору по ночам. Воюю. А я, говорит, поглажу, убаюкаю и ты кричать перестанешь. Так и в ту нашу ночь в мансарде. Не хотели засыпать. Сон сморил. И я ушел в бой. Стрелял. В меня стреляли. И никак не мог понять, почему казачок с красной звездой на папахе поет мне колыбельную. Он же убить должен. А поет…

Мое мило дитя

Богородица дала:

Спи с ангелами,

Со архангелами!

– А мне, знаете ли, Тулубьев, бои не снятся. Лишь дом, спальня, люльки с колокольцами. Девочки – крохи совсем и Лия над ними склоняется… Волосы золотом рассыпаются из-под капора кружевного… Вроде вот и не говорят о таком. А мы с тобой, Родион Романыч, разоткровенничались. Но кто осудит нас? Может, то последний такой разговор. Честный мужской разговор. И знаешь, многие ведь за годы скитаний забыли своих женщин. Не упрекаю. И я забыть должен. Страшно мне от того делается.

– А я забыть не могу. Однажды на Преображенском Камер-Коллежском видел, как Женя бежит через дорогу, торопится, боится попасть под лошадь. Она бежит, никого и ничего не видя, кроме приближающегося экипажа, высоко, пружинисто подскакивает на каждом шагу. Распрямляет ногу, высоко выбрасывает вперед на каждом подскоке, будто в воздухе зависает секундами. Может быть, слышится и представляется смешным, как она подскакивает, как волосы вскидываются за спиной. Но заметить бег грациозной женщины – как в музее через картину увидеть красоту мира.

– Знаешь что, Родион Романович, давно ношу в кармане записку с адресом. Ежели что со мною, просил бы тебя сообщить моим в Александров. А будет оказия – и съездить.

– Почту за честь. Но мы с тобою жить останемся. Дело к концу идет, Алексей Никич. Армию, понятно, станут выводить в Крым, а там морем и в Константинополь.

– У меня морская болезнь. И брюнеток не люблю.

Родион улыбнулся.

– А кем бы вы, Тулубьев, стали в эмиграции? У меня оригинальное впечатление, что в конторщики пошел бы, в похоронное бюро – нет. В таксисты, в кочегары, в трубочисты – да, пошел бы, в слесари, плотники, лесорубы – с радостью, а в швейцары, официанты, кладбищенские сторожа, нет, увольте. Лучше на паперти быть оплеванным, чем чаевые собирать.

– А что мне думать? Я – архитектор. Неужто не сгодился бы?

– Кто же возьмет на престижное место чужака?! Интеллигентный заработок нам не доступен. Нет, придется с низов. Вот я бы пошел афиши малевать. Оформил бы журнал смешными картинками.

– А умеете?

– Нисколько. Но в буфетчики или в зверинце прибираться – это успеется. Дамских собачек выгуливать тоже не мастак.

– Черная работа не всегда постыдная, Алексей. За лошадьми навоз убирать…

– О, возле лошадок это мечтание… А мог бы и метеорологом, сиди себе, наблюдай за тучками… Но нет, Родион, ждет нас на чужбине тяжелая и грязная работа. От черной работы, с низов, иногда и не оправиться. Снимет с нас стружку времечко.

– А я бы мог геодезистом, сто тысяч раз брал магнитные азимуты буссолью[50], нивелиром отбирал высоты. И по дереву вырезаю, штукатурить могу.

– А сапожником сумели бы? Вот сапожник, сами знаете, на фронте первая специальность, прилично монеты можно сколотить, починяя. Нынче прочная обувь – нещечко. Но сам я больше к умственной сфере имею притяжение, мог бы читать анализ, введение в математику. А подметку приклеить не способен.

– Хорошо, господин капитан, что командиры не слышат и солдаты. От одних гауптвахту бы заработали, а других зазря разлагали бы. И так солдатики наши в больших сомнениях и безрадостно смотрят.

– Твоя правда, к чему это мы себя на эмиграцию уговариваем? Отчаялись?

– Готовность к проигрышу – не отчаяние.

– Говоришь, не веришь в ничто. А если бежим, что там будет? Если бежим, что тут останется? Кто? Те скудоумные каннибалы?! Стыдно, ой, как стыдно мне, Родион…

Кострицын стянул с головы смушковую папаху и лицо в нее спрятал, хлюпая, будто давясь рыданиями. Но тут же отнял папаху от лица, по сторонам огляделся, не заметил ли кто его слез, и закашлялся для виду.

Тулубьев не знал, чем утешать.

– Я вот зачем думаю, Алексей Никич. Пройдет мороком испытание, выпавшее стране. Лопнут красные, как пузыри на лужах в долгих дождях. И выйдет солнце, пошарит по земле. Где Россия? Нету? И тут мы должны объявиться. Есть, есть, вот она!

– Россию обратно привезти? На турецких фелюгах?

– Нет. Из ладанок достать. Из-за пазухи. Сохранить, понимаешь? Как крест нательный. Не дать им затоптать. Вылелеить ее, – родину.

– Ах, Родион, друг, если бы я мог так верить, как ты. Вылелеить?..

С Кострицыным они давние сослуживцы: встретились на Германской, но тогда близко не знали друг друга, приписанные к разным ротам одного полка. А сблизились в Добровольческой. Кострицын старше Тулубьева на десяток лет, имел за собой заслуги, мог бы ходить в иных званиях. Но за странность характера и вольность взглядов застрял в штабс-капитанах. Он умел разговаривать со всякими чинами, с крестьянами, погонщиками, хозяевами постоялых дворов, у кого и угла на ночлег в разбухшем обозами селе не выпросишь. А Кострицын раздобудет отдельную комнату, куда по своему желанию созовет симпатичных ему однополчан на обед под беседы. При том сам Кострицын не на секунду ни ловкач, а, скорее, филантроп и добродей. Всякой собаке поклонится и всякой коняке гриву поцелует.

А поначалу сошлись они на любви к лошадям. Тулубьев вспоминал зарайскую папашину ферму и в свободную минуту из инженерных рот таскался в кавалерийский взвод на «конюшни». Конюшнями сложно назвать временно организованные на переходах стойла для конного войска. Среди лошадок у Родиона появились любимчики, он подкармливал чубарую Маркизу и карего Карата. На чубарой они и сошлись. Кострицын тоже влюбился в Маркизу. В кавалерийском взводе на слабости инженеров смотрели по-доброму, ну, балуются офицера, пущай их. А Кострицын с Тулубьевым выпрашивали лошадок и гоняли галопом по местности, в расположении саперных частей, телеграфных, понтонных, доверяя ветру наболевшее. Всадник на лошадке – воин-кавалерист. Потерял коня – пехотинец. А кавалерист или пеший в военной обстановке имеет большое значение.