Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

Лошадей тут ценили и берегли, на корову пулемет не поставишь. Но и конник иногда бесполезен: конь на крепость не полезет, тут пехота решит исход.

Обоснованным надеждам не всегда выпадает сбыться. А все случайности предвидеть нельзя. Ты научен предосторожности обращения с орудиями, снарядами и запалом. Ты осведомлен, как обращаться с бомбометом, ручными пулеметами Шоша, мильсовскими гранатами, динамитными шашками, бикфордовым шнуром, карбидом. Ты привык при первом признаке опасности молниеносно выхватывать револьвер или саблю из ножен. Ты отличный наездник и стрелок. Но если есть замысел темной силы на твою жизнь, все привычные навыки оказываются бесполезными. Ты будешь повержен самостихийным ходом событий. Перед лицом роковой силы и храбрец на миг становится малодушным.

Новым днем Тулубьеву довелось скакать по свежему снежку на чубарой Маркизе в одиночестве. Ротный Кострицын повредил руку, придя на помощь неопытному солдатику, заправлявшему карбидные фонари для боевого охранения. Карбид хранился в брезентовой палатке системы Кебке, в целях безопасности его не держали в избах или в сарае вместе со снарядами. У палатки выставлен караул. А проходивший мимо Кострицын услыхал запах карбида, шипение, увидал белые мутные пары в прорези пологов и вспыхнувший огонь. Не будь рядом кого разумного или опытного, палатка с запасами извести вспыхнула бы и сгорела вместе с незадачливым солдатиком и караульным. Кострицын в вонючем мареве, стянув с себя полушубок со смушковым воротником и разбивая им пламя, потушил разлившийся по брезенту и одежде бойца огонь. Прибежала подмога, справились. Но правую руку Кострицын изрядно обжег. Полушубок сгорел до степени неносимости, добавив к вони карбида запах паленой овечьей шерсти. Кто-то тут же преподнес ему романовскую бекешу. И ротный вместе с солдатом – виновником черезвычайного происшествия – попал в лазарет.

Карат тем днем остался в стойле. Чубарая, радуясь свободе, галопом вынеслась по расчищенным улицам за околицу. Здесь Тулубьев гнал ее утоптанным трактом, навстречу понурым обозам. Смотреть на обозников, с обреченным видом смертника бредущих незнамо куда, тяжко. Словно именно ты виноват в бесприютности тех незнакомых людей. Тракт безостановочно, и днем, и ночью, движется, огибая село, где выставлены пикеты. Иногда само движение, действие несет в себе смысл; остановись – и смысл исчезнет. Остановка проявляет бессмысленность проделанного пути, и перед тобой встанут три призрака поражения: уныние, безверие, хандра.

Тулубьев свернул с тракта, стремясь на высокую точку просторного поля. Наст мягкий, молодая лошадка играючи справлялась с бездорожьем. Глазу видно далеко насквозь. Снеговые меха кое-где оторочены черною древесиной опушек. Поднявшийся ветер срывает с мехов белесую пуховую пыль и гонит от села в сторону редких насаждений. В Литвиновке дымики над крышами ползут. И тракт ползет с севера на юг, ища спасения, ища покоя. Вдалеке от дороги впереди на десятки верст стоит сосущая сердечные токи предвзрывная тишина. Вот-вот кончится передышка и начнутся бои. Из донесений, из увеличившегося потока беженских караванов отчетливо явствует наступление красноармейских полков.

Хотелось долго глядеть на прозрачный снег, на вставшую реку. Хотелось пить тишину. Но в безмятежье одиночества лошадь и всадник замечают нарастающее урчание. Будто мельница в воздухе гудит, но мельницы в небесах не летают. Молоденькая Маркиза беспокойно гарцует на месте. Тулубьев задирает голову. Сверху к темной точке на поле, в какую слились человек и конь, приближается аэроплан. Этот аппарат повадился в расположение Офицерского батальона, стоявшего в Литвиновке дважды в неделю. Аэроплан разбрасывал листовки, требующие сдаваться буденовской коннице, ловко увиливал от выстрелов, намеренно задирал стрелявших, делая круги над сельцом, но никогда низко не спускался. Скинув груз, подразнив, уходил в облака. Солдаты, отстрелявшись, поднимали листы воззваний, хотя чтение их строго воспрещалось командованием. Но запрещать припасать бумагу на самокрутки и растопку не разумно.

На тот раз пилот невысоко поднял машину, летя над безопасною снеговою пустыней в направлении дымиков над крышами и курившихся уличных костров. Но заметив в поле скачущего всадника, пуще снизился и пустился в погоню. Куда бы всадник ни разворачивался, назойливо жужжащая деревянная муха настигала его. Лошадь под всадником забеспокоилась, начала припадать на левую переднюю. А когда на скользком склоне она завалилась, споткнувшись, человек слетел через лошадиную голову в глубокий сугроб. Жалобное ржание, настигающее урчание и поднявшийся ветер окончательно разбили тишину на полях. В тот момент лошадь, поднявшись, хромая по снегу, заметалась, все более удаляясь от вскочившего и звавшего ее пешего с револьвером в руке. Аппарат снизился на предельно возможное расстояние и задел бы верхушки деревьев, будь они тут. Кажется, они узнали друг друга: летчик и пеший. Меховой тулуп пилота напомнил лисью шубу, а может, показалось. И прежде чем с земли раздался выстрел, из-под фюзеляжа деревянной мухи понеслись на землю не листовки, а с характерным свистом завизжала шрапнелевая заправка, за которой в землю ухнул тяжелый снаряд.

С утеса, с обрыва, с высокой точки толкнет ли тебя кто, сам ли шагнешь, а дальше – не твоя воля. Все, что происходит в воздухе, – Божий промысел. В воздухе мир настежь открыт. Тело человека в воздушной волне, перемешанной с комьями земли и снежным прахом, перекувыркнулось, словно на цирковом батуте. Лошадь заржала беспомощно и обиженно: что же с ней делают, зачем? Человеку крохотные секунды было нестерпимо больно в ушах, голове, остро-режуще в глазах. А потом стало тихо и сладко, горячо от ледяного снега. И человек прежде, чем беспомощно заснуть, успел подумать: что же с ним делают, зачем?

Потом он танцевал на одной ноге. Это было неудобно: танцевать на одной ноге. И он просил вернуть ногу, ту – раненую в правое бедро на германском. Но никто не возвращал ногу, и он все вальсировал на одной, вальсировал, пока не упал. Оловянный солдатик больше не стойкий.

Когда Тулубьев открыл глаза, то увидал дощатый потолок, серые полотенца на спинке кровати, крест на лбу наклонившейся к нему в косынке женщины. А рядом сидящий на табурете Кострицын широко разевал рот и молча, по-рыбьи, двигал губами. Тулубьев тут же пожалел Кострицына с подвязанной забинтованной рукой и потерявшего речь. Как же он станет ротой командовать? Вот-вот бои, оборона Ростова, а может, и отступление. Но рыба-Кострицын все продолжал беззвучно шевелить губами, а по мимике выходило, будто даже посмеивался. И тогда Тулубьев догадался, это он сам оглох, а не Кострицын разучился говорить. А провалившись, должно быть, на несколько часов, в черное забытье без снов, проснулся утром другого дня, снова увидал Кострицына, заглянувшего в палату лазарета. Тот, подойдя к койке, громко спросил: как тут наш герой? Наклонившись же ниже, прошептал: а чубарую-то не уберег, сдохла Маркиза.

Сестричка