Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

Вестовые, дежурные и ординарцы бегали по линейкам между палаток, перекрикивались; в лагере постоянно кого-то ищут. Но даже при военной дисциплине, при отменной работе штабных писарей быстро организовать поиск среди двадцати тысяч личного состава довольно затруднительно. Тулубьев, прослышав о начале строительства дековильки и возложении всей ответственности за стройку на Инженерную роту и Технический батальон, неимоверно обрадовался настоящему делу. Несколько человек отказались. Строить без подручных средств в поле узкоколейку до города – это как в каменоломнях будучи скованным кандалами камни ворочать. Отказавшихся перекинули на легкие работы, мирное дело – доброхотное. Ротный Кострицын возражал участию Тулубьева на первом, самом тяжелом этапе. Контуженным, мол, тут не место. Но под напором Родиона отступился.

Сидя в палатке, готовясь к первому рейду прокладки пути, Тулубьев подшивал к кожаной канадской жилетке кофту козьей шерсти и думал о вывезенной Сотенной иконе Божьей Матери, чудом спасенной, она теперь в красном углу Штаба дивизии. Канадские безрукавки, выданные интендантами по жребию, не спасали от холода, потому понадобилось их утеплять. Иголкой работать сноровка у него имелась, и кожа жилета поддавалась без усилий, оставляя место отрывочным, разбросанным мыслям за работой. Эх, ту бы иголочку посмотреть в пальчиках белошвейки. Как там мастерица в запруженной сугробами первопрестольной?.. А тут за окном грязь не стянутой морозами, галлиполийской глины. За окном пошумливает привычными звуками лагерь. Не слыхать ребячьих голосов, счастливого детского гомона; в войну дети моментально взрослеют. Рядом за плетнем, огораживающим в палатке «купе», разговор вольноопределяющихся, «вольнопёров» по-местному:

– Что же мы все сидим? Так и будем сидеть?

– Полуостров, тут и сходить некуда.

– Да, тут тебе не Россия…

Двубортные палатки собирали по инструкции, штабс-капитан Кострицын переводил с английского. Целлулоидные окна, по четыре с каждой стороны, давали мало свету, зато защищали от ветров. Внутреннее разграничение ивовыми прутьями позволило отделить несколько отсеков, и Тулубьеву досталось место под окошком. Кострицына командиры-однополчане уговаривали подучить французский, тот отнекивался: зачем? Вот соберется Добровольческая армия с силами, залатает бреши, передохнет и снова в Россию, добивать гадину. Многие, многие, конечно, рады остановке бойни, но больше народу не довыяснили отношения с большевиками. А есть и те из солдат, кто воевать хочет лишь потому, что воевать, стало быть, – ехать в Россию. Не идет им на пользу морской воздух чужбины.

Оторванность от большой страны чувствовали все. И все задавались вопросом: как так вышло, что многотысячная армия оказалась беспомощной? Вот же они, вытесняемые необъяснимой силой, вышли живыми, так почему же не справились? И всякие обсуждения у костра, всякий спор в штабе, всякая беседа за чаркой, всякий доверительный разговор в «купе» выходили на одни и те же причины: снежный ком отчаяния, собравший в себя и полузаржавленные танки союзничков, и бездарное управление центральной власти, и раздробленность, и отсутствие координации, и исчезновение центра после отречения и гибели так надоевшего, обвиненного во всех грехах императора, и дух разложения, гнилостный дух революционного хаоса, проникший под солдатскую шинельку. Бездарное самодовольство проиграло самодовольной бездарности. Робеспеьеровским временем востребован типаж невежественной воинственности.

Тулубьев добавлял от себя: на проигрыш подспудно сработало вечное отставание, последствие крепостничества, замедленность мозга человека, не готового признать в себе индивидуальность и достоинство. Французские газеты доносят, что в Лондоне нынче проходит съезд Международной ассоциации города-сада и градостроителей, а русские едва вылезли из окопов братоубийственной войны. В том же Лондоне пятьдесят лет назад созывалась Всемирная выставка достижений, а на Руси тогда крепостное право отменяли и ходили в лаптях. Дорогие лапти, когда же, когда, выведете вы русского человека на путь свободного самоощущения, самоуважения, непокорности системам со всякими «измами»? Лапотник из одного ярма вылез, а его живо и лживо в другое впихивают, в новый феодализм под большевистским лозунгом «Мы – не рабы. Рабы – не мы». Русский человек искал большей свободы и купился на обманку. После 1861 года слово «свобода» под любым соусом стало для русского магнитом.

Грязи ползут, грязи. Ноет рубец на правой ноге, воспоминание о германском фронте, о войне не менее лишней русскому, чем война с самим собою, с братом, с кровником. Нет, с большевичками не в окопах нужно справляться, их прежде брать стоило. Упустили. А теперь доблестные алексеевцы, михайловцы, сергеевцы, корниловцы, дроздовцы, марковцы, константиновцы себя обвиняют в потере родины. Эх, братцы, куда нам судьбу страны вершить, когда мы которые сутки не мыты и выпрашиваем у турок яичко. Горько. Мечтаем оправдаться, не дадут, мол, Врангель и Кутепов, Кутеп-паша, рассеяться Белой армии. А стоит ли из-под офицерского кителя на мироустройство глядеть? Не остыл тот китель после боя.

Ладную печку из кирпича и галлиполийской глины слепил Тулубьев для своего отделения. Печку с тугой тягой, такую, что печник из Интендантской роты приходил смотреть. На полуострове разнообразный грунт, где-то почти чернозем и там много растительности, где-то один слоистый камень, а под берегом – пески. Глина местная вполне подходит для печных дел и гончарных. Раздобыть бы тюфяк, без тюфяка спать на прутьях неудобственно, а подложишь шинель, так и накрыться нечем. Капитан Кострицын по случаю обзавелся буркой. Стелет вместо тюфяка и одеяла. В холодные ночи зовет к себе, но Тулубьев не девица, чтобы под бурку лазить. А ротный подговаривает сделать вылазку в город за тюфяками, сблизиться с местным населением. По нему не видно, чтобы совсем не любил брюнеток. И стоит, наверное, согласиться, лишь в городе можно сыскать гончарный круг. И пусть нет солнца, пусть глина будет сохнуть долго, но все же можно наделать посуды. Посуда здесь в недостаче. Кострицын умывается и ест из панциря огромной черепахи. Тулубьев приспособился банкой из-под французских консервов пользоваться как тарелкой, чашкой, подсвечником, раковиной, тазиком и кастрюлей. Но можно сменять перочинный нож или компас на гончарный круг, и вот оно, спасение для многих.

– Почвоед он.

– Почвовед, говорю тебе.

Тулубьев сообразил, «вольнопёры» за «плетнем» вполголоса говорят о нем; намедни он лазил по округе, выбирая подходящую глину. Те, увидав, что он разгадал тему их разговора, смутились и перешли на другое: взялись расхваливать союзников. Родион любил моменты одиночества, возникавшие даже на людях, провалы в себя, в свое. Дело в руках или книга давали кратковременную возможность затвориться от всех.

Действительно, французам нужно отдать должное за организацию питательных пунктов, ведь их паек позволяет поддерживать полуголодное состояние; без пайка голодали бы и совсем извелись свербящей мыслью: где наесться досыта. Выданных галет, варенья, полосок сала хватало на утро, никак не на день. Усиленный паек получают дневальные, вахтенный отряд по добыче дров и записавшиеся на стройку узкоколейной дековильки. Остальные довольствовались