Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

дальше, для чего?! Но их подгоняло одно слово: вернуться. Весь день говорили тихо, вполголоса, по необходимости. Но к вечеру раззадорились, поразились сделанному за день и на вечерней перекличке по полкам выступали вперед с укрепившимися голосами. За день на голом, пустынном поле выросли тысячи холщовых и брезентовых палаток. За день на голом поле вырос русский лагерь. Делом перемалывались коллективная тоска и упадничество. Война уходила из них.

Новости здесь жадно глотались. От места события весть за час-два облетала весь дивизион. В один из ненастных дней в походной церкви отслужили первый молебен. Балканский ветер нещадно трепал брезент, какой не добавлял тепла, но хотя бы не давал гаснуть свечам. Интенданты вскрывали свои склады. Повара ставили полевые кухни, развернули хлебопекарню. У каждого полка выросла знаменная площадка.

Самые пессимистичные возмущались: как можно, быт не налажен, а на завтрашнем гарнизонном смотре намечено произвести юнкеров в офицеры, в воскресенье первой недели объявлена свадьба командира артиллерийского взвода с молоденькой сестрой милосердия – его недавней невестой. Подобные новости воодушевляли наравне с наступлением вёдрия – нескольких сухих дней подряд. Пессимистов поразило невероятное решение, принятое оптимистами, – для кадетов будет создана гимназия, для малышей – ясли. Гимназия – хорошо, сокрушались пессимисты, а как быть со сном, питанием, стиркой и баней, не говоря о сортирах? «Русским способом» – до ветру – никакой пустыни не хватит.

Наладили ежедневно отправлять дежурный отряд в гористую, лесную местность в пяти верстах от лагеря. Первый раз отрядники ножами и шашками нарубили сучьев для носилок, соорудив брезентовые носилки, натаскали в лагерь стройматериала для устройства коек в палатках. Носили и в вязанках на горбе, словно муравьи – бревна-соломинки. Кирпичи для построек тоже приходилось таскать на себе из брошенных зданий в городе. Кирки, топоры и молотки ценились на вес золота. Наметилась торговля с турками товарами первой необходимости: мылом, спичками, нитками, иголками, пилами, лопатами, любым инструментом. В земле устроили очаги, чтобы свирепые ветра полуострова не задували огня.

С лиц стало сходить напряжение.

Через месяц вблизи сенегальских казарм выросли русские бараки и землянки с навесами, в центре которых высилась просторная гарнизонная столовая. Перед столовой устроены солнечные часы. Стирать белье приспособились под мостом через речку Буюк-Дере, мыться в турецких банях в городе, ожидая весны и потепления моря. Поблизости с палаточным городком правильной планировки организовали футбольное поле, рапирную площадку и гимнастический плац. У Штаба дивизии в лагере отвели сарай под радиотелеграф. На бугре возле маяка построили метеорологическую вышку. В половине школьного здания открыли библиотеку с читальней. Развернули военный госпиталь с корпусной химической лабораторией, аптечным складом, инвалидным отделением и зубоврачебным кабинетом. В Штабе корпуса в городе нашлись помещения под Корпусной суд. В лагере организовали столярную, швейную и сапожную мастерские. Баронесса Мария Врангель – мать генерала Врангеля – под своим попечительством устроила школу на триста детей, не попадающих по разным причинам в гимназию. Постепенно налаживалась нормальная, достойная человека жизнь, где нашлось место памяти великих русских классиков; отмечали памятные дни Чехова и Лермонтова, а в сотую годовщину рождения Достоевского отслужили по нему панихиду в передвижной церкви и провели серию лекций по творчеству Федора Михайловича во всех полковых частях лагеря Галлиполи. Изгнанники Россию унесли в томиках Пушкина за пазухой.

Турки, греки, французы, сенегальцы и англичане с живым интересом наблюдали, как на пустом, оставленном месте во второй месяц пребывания русских вырастали невиданные тут доселе Инженерная школа, мастерские Технического полка, пункт Корпусной фотографии, Корпусной театр, Корпусной кинематограф, художественная студия, музыкальный кружок и Корпусной хор, санаторий для туберкулезных, детская лечебница, кружок любителей археологии. Торжище – «блошиный рынок» – возник стихийно и пользовался популярностью как у местных, так и у прибывших.

А в самом Галлиполи один из лучших домов отдан Командиру корпуса Кутеп-паше. Мечеть Текке заняло Корниловское военное училище, мечеть Арабчи – общежитие Марковского полка, дом Беккер-Бея – общежитие Корниловского и Дроздовского полков, дом Шулу-хана – Константиновское военное училище, а за ними разместились и общежития Авиационного батальона, Кавалерийской дивизии, Алексеевского полка. Спустя три месяца в «Голом поле» появилось диво дивное: дековилька[52]; русский изобретательный дух и врожденная лень толкали усовершенствовать ручной труд и облегчить себе же затраты.

Между городом и лагерем протянулись караваны верблюдов, ишаков, мулов. На проложенной тропе постоянно курсировали люди, стремящиеся хоть как-то наладить быт и существование. Не исключено, что некоторые бродили туда-сюда из-за неуспокоенности, в ощущении, будто у них что-то отнято и пропажу можно отыскать. А разве вечерний свет в домиках под Москвою другой? Здесь в древнем Херсонесе Фракийском, в Каллиполе, когда-то жили ионические греки, потом город заселили турки и назвали его Гелиболу, потом пришли англичане, потом французы и вот настала очередь русских, которые на слух восприняли те древние названия, как «голое поле», оглянулись, увидали подтверждение своему слуху и остались тут зимовать.

Та самая неуспокоенность, ощущение отъема, отсечения, чужеродности здешних закатов не давали Тулубьеву ночью спать, а днем забываться. И лишь тяжелая работа отвлекала. Взводный Тулубьев наравне с солдатами Инженерной роты, знавшими его по боям, ежедневно вызывался в дальние экспедиции за дровами, камнем, песком. «Дровяной вопрос» встал остро. В отсутствие естественного тепла и электричества единственным источником согревания человеку служил костер. Огонь пожирал топливо быстрее, чем его добывали. А в лагере и городе среди привычных к походным условиям воинов находилось больше двух тысяч женщин и детей. Масштабы невыносимой беды настолько поражали Тулубьева, что он не мог принимать красу мира. Его глаза не замечали красоту караванов верблюдов, нагруженных тюками из яркой кустарной материи, или красоту в плескавшемся рядом море. Что должно произойти, чтобы снова видеть мир, он не знал. Душила тошнота сомнений и нервозности. Мучило беспокойство о близких. Ожидалось, что придушенность перехода, трудность переправы сменится воодушевленностью свободой, новизной места. Прежде он утверждал, что нужно унести ту Россию с собой, раз им, тем, не надо. Он утверждал, нужно подобрать, что бросили, удержать, что принадлежало, сохранить несохраненное. А теперь сомневался: зачем, если даже простого, куцого счастья нету ни мужику-солдату, ни офицеру. Вот свобода не избавляет от одиночества. Но со временем он стал замечать в себе любовь к этому огромному скопищу по большей части незнакомых ему людей, с какими добровольно разделил судьбу. Выбравшиеся, уцелевшие, устоявшие казались ему теперь избранными. Погруженными в Ковчег. И вскорости миссия их прояснится; нужно обождать. Сборище занимающихся выживанием, движимых первобытным инстинктом выжить, мир беженцев на голом поле больше не имеет никакой ценности – это не правда. Из страдания, из тоски голого поля вырастает