Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

горя. Мать перешла на новости: у них в цеху мотальщиц на Даниловской мануфактуре собрание после смены назначили. И по ейному поводу также. Единогласно проголосовали выбрать работницу Удову в ячейку «Красная мотальщица» для представления интересов цеха на фабричных митингах и собраниях. Видеть рядом счастливое лицо невыносимо. Взяв денег, приготовленных «на дорожку», Филипп спешно распрощался. Продрогнув в тамбуре и насмотревшись на целующуюся рядом пару, вернулся осерчавшим в зал ожидания. Вокзал неровно дышал на пожитках. Горы живого тряпья с бритыми затылками и отвратительными зевами ртов. Прежнее его место на ступенях занято. Растолкал двух «желторотиков» на деревянной скамье, спровадив одного из них, сонного, не понимающего, что к чему, на кафельный пол, уселся на скамью с высокой спинкой, откинул голову назад. Закрыл глаза и представил вместо вещей на коленях Зосю Бочинскую, голой и жаркой, сидящей лицом к нему. Заерзал под кофром.

Опасение никогда больше не увидеть Зосю, из-за недавнего внезапного отъезда Бочинских в Финляндию через известный контрабандистский пункт – станцию Мартышкино, служило тем самым веским фактором, что всю осень подспудно подначивал его самого утечь за границу. Бежать, бежать, но куда? Куда-то подальше от мест, где бесконечно запугивают. Подальше от неуправляемой беспомощности. Но проволынил, Финичек, просчитался. И теперь ты – Филипп Четвертый Красивый, сын Филиппа Третьего Смелого из династии Капетингов – в толпе оборванцев-новобранцев. Привычнее быть на кураже, а не ощущать себя отползающим раком, хитиновым скелетиком в шинельном саване. Теперь не перед кем «театральничать» и шпорами звякать; тело его забывало прежнюю свободную манеру держаться. Он вгляделся в принесенное матерью зеркальце и, увидев голову без чуба, заметив в отражении одно из тех одинаковых испуганных лиц, каких вокруг не счесть, остро и окончательно понял: забрили. С кашей съели. «Фокусник повесился». Их Бог решил разделаться с нами.

1920. Призываю во свидетели

Итак, что мы имеем? Старший унтер-офицер тридцати лет. Присягнувший Русской императорской, а ныне Белой Добровольческой армии. Бывший архитектор. Женат, бездетен. Прошел пешим ходом, а где и на броневике, где на лошадке, где на мотоциклете, пол-России. Ранен, но здоров и годен к строевой службе. Имеет награды. Счастлив любовью женщины. Успешен? Да с черта два! Ту самую Россию, ту самую родину, половину которой прошел и прополз на брюхе, строя фортификационные укрепления, переправы, командуя взводом инженерной роты, отдал на выжигу. Профукал. Продул. Просадил.

Казалось, он знал свою страну от коньков крыш и флюгеров до крипты. Если так и далее дело пойдет, вынужден будет признать, что проиграли. Но проиграли не красным, не обмануто-безмозглой рванолаптевой лавине. Проиграли силе, с какой бороться невмоготу. Проиграли Истории, Эпохе, Времени. Теперь предстоит неколебимо определить: не принимать свое поражение как окончательное или решиться принять. А если не повиноваться, то неповиновение должно быть осмысленным. Но не своей жизни жалко. Жалко каждого расстрелянного Божьего рассвета.

В который раз призывая мир во свидетели, Тулубьев упорно прокручивал причины нынешнего ощущения проигрыша и собственного бессилия. Русская кампания 1914 года вышла неуспешной и бессмысленной. Война загубила армию, тыл, общество. Силы государства ушли на выползание из позорной внешней ситуации. А тем временем стоило бы обратиться во внутрь: революция спалила дом и домовину. Произошедший в октябре семнадцатого переворот призвал вовсе не те силы, что чаяли демократии. Жизнь прежнюю разрушили, само существование государства поставив под вопрос. Безусловно, все то, что остается после разрушения, меняется. Но что остается? И куда все исчезает…

Неуспокоенность старым миром заставляла спорить с собою. Кому прозреть выпало – тот держись за свет в себе. И изумляйся, как прежде удавалось тебе, имярек, прожить без света в себе. Жизнь идет, не прерываясь, все та же твоя жизнь. Лишь небо над тобою меняется с московского на остзейское, с орловского на карпатское. Небо новое, Бог прежний. Однако прежде жизнь твоя была вовсе без Бога, а нынче в ней особое место Господу отведено. Война привела. Боже, оставь грехи нам, как право обращения к Тебе. Не отбирай у нас надежду на Твою правоту и всесильность.

До их проклятой революции присягали на верность разбитой эпохе. И надо слово держать; в нынешних новых людях нет умения держать слово. А ведь степень зрелости собственного нравственного закона пишет твою репутацию. Репутация – слово подзабытое. Твоя же жизнь поддерживается светом внутри, присягой свету, сознанием невыполненного долга. Жизнь поддерживается не желанием убивать противника, истребляющие и без того обесплодили жизнь, а желанием воспевать религию мира. Не религии, верования и конфессии… а религию самого Мира, сотворенного в шесть дней.

Сколько пройдено с Германского фронта и пережито в гражданском противостоянии, а по-прежнему страшно, когда под талым снегом обнажаются кости. И никто из сидящих нынче вокруг костра на привале не знает, кто следующим будет отпет через неделю, две. Они ничего не знают о своей смерти, но чужих навидались. И иногда в близких ужасах войны желали гибели и врагу, и себе, чтобы воспарить и боли не чувствовать.

Сейчас сидят балагурят; за солдатами любопытно наблюдать. Солдат – чаще крестьянин или казак – существо капризное, любящее поныть, на нытье себе выторговывающее выгоду, существо себе на уме. Солдат – человек неразгаданный, отчего он вдруг верит в белую идею, в офицерство, собирается с силами и показывает доблесть и подвиги невероятной высоты духа? А в большинстве дней они живут впечатлениями сегодняшнего, говорят о насущном: о ночлеге, обеде, снаряжении, о бабах и не считают свое геройство за подвиг: просто надо было и сделал. Тут нет покорности смертника, тут необлаченное в красивости чувство долга.

Во многих живет многолетняя привычка к войне, такие «категористы» страшно хотят воевать. Они словно соревнуются, кто истребит больше. На них всегда аккуратно пригнано снаряжение, и лошадка в порядке, и орудие. Есть любители поговорить о посевной, о наделах земли, о печи и девках. У тех неряшливый вид обычно, глаза шустрят, они все примериваются, что стянуть, ищут удобный момент перебежать из военной в мирную жизнь да не с пустыми руками. Попадаются и те, кто списывают всякий собственный неблагородный поступок в атмосфере смертности на издержки военного времени и утверждают, что заставил его не по-Божески поступить щемящий страх. Есть любители гулять по свету, противники оседлости: жизнь им разными сторонами показывается. Отдельно в ряду идут кадеты, юнкера. Те еще не уходились, не навоевались; они вымолили в кроватях казарм военных училищ приключений себе на голову. Думали, не выпадет на их долю не с французами войны, не с турками, не с японцами. И вот выдалась Великая война, Мировая. А