Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

теперь русский с русскими воюет. И недоумевают мальчики-кадеты: отчего так, едва удумал худое, оно сбылось. А хорошее сколько не торопи – медлит. Неужто дьявол ближе Бога? А ну, идите к черту с такими-то посулами. Не подсовывайте хулу. Ничуть дьявольщина не ближе. Просто Божьи входы узкие.

Нынче вокруг – сплошь безотцовщина при живых отцах. Поуезжали отцы. И кто бы нынче ни воевал, а все неминуемо один путь проходят: от непобедимого никакой заботой непрерывного чувства страха до привычки к нему. Оказывается, и к апокалипсису притерпеться можно. Когда ты однажды в нем побывал, видел комья земли в воздухе и стволы деревьев с корнями, слышал грохот, рвущий барабанные перепонки, и снова жив, то следующем концу света не веришь. На кромках памяти остаются у тебя многие с Германского фронта, с пути Первой Инженерной роты Офицерской батареи Первого Армейского корпуса. Кто они все, потерянные в тебе? Куда воспарили? Вечерами, в редкие минуты отдыха случаются горькие разговоры об ушедших. Погибших принято называть лучшими. Офицерские разговоры на привалах отличаются от солдатских, а все одно: и те, и другие вызывают боль, но солдатские и любопытство – инакостью. Война – это когда старшие в поколении сами миром решить не сумели и отказали в жизни молодым.

Молодые нынче очень молоды; среднего же возраста люди значительно постарели – военное время накладывает отпечаток трагичного на лицах и душах. И нынешние люди проживают сразу несколько жизней вместо одной своей, обывательской и мирной. Сперва жизнь довоенная. После – война с германцами. Потом время переворота и безвластья. И вот теперешняя эпоха конца разброда, в которой все разом сделались жителями нового времени, все перековались, все выбрали себе расходящиеся стёжки-дорожки. И хотя давно нет весточек из дому, но примерно можно представить, кто где. Мать благополучна при дочери и зяте, зять по нынешним временам – большой человек: заведует городской канализацией в красной конторе. Племянника водят в детские ясли. Старое письмо из дома догнало в Новочеркасске. Доктор Вепринцев, должно быть, все воюет со своими пациентами, свято веря, что можно вылечить делириков. Валентин, наверное, по десятницким делам служит на железной дороге. Нет и мысли, что он воюет по другую сторону, хотя подобное случается: то и дело от кого-то слышишь: деверь, брат, друг, сосед, знакомый в красных ходит. Об Удове и думать не хочется, однако можно предположить, что устроился в советскую контору на выгодную должностёнку, сидит в присутственном месте за столом, доволен отражением своего завидного чуба в зеркале. Если бы, например, друг Валечка Петров – Апостол Петр, Боже, какое давнее, полузабытое прозвище, вдруг запутался бы в происходящем и принял красный катехизис, его можно было бы усовестить. Но переубедить Удова не возьмется, должно быть, никто, поскольку в системе координат Филички нет присяги прошлой эпохе. А есть нейтральное неприсоединение, выжидающая позиция, кодекс приспособленчества. Но более всего тоскливо думать о Женечке. Оставил ее, хрупкую, в красной стране, в сумасшедшем доме. А когда прошедшей осенью Деникин со своими войсками и Мамонтов с конницей пододвинулись к самой Москве, дошли до Орла и дали надежды на высвобождение новой столицы, то как пело сердце от намечтанной встречи с Евгенией. Думал, потом и они по следам Деникинских дивизий войдут в город, он придет на Преображенский Камер-Коллежский за женою и повезет ее знакомиться в Зарайск.

Рухнуло. Поход на Москву провалился. Откатились. Что не так вышло, изучат генштабисты. Самих же «чернопогонников»-марковцев, в войсках которых служит Тулубьев, зимою сильно потрепало в боях с красной конницей у станции Иловайская. В декабрьском сражении Марковская дивизия понесла поражение сразу в нескольких населенных пунктах на большой протяженности линии фронта, чуть не была взята в кольцо, лишилась трети личного состава убитыми и трети, взятыми в плен. Почти три недели они «залечивают раны» под Ростов-Доном в сельце Литвиновка. Ростов нынче «белый», но сколько ему таковым оставаться? Марковцы в погонах черного бархата с золотого тиснения буквами «Г. М.» ожидают «на зимовках» дальнейших приказов верховного командования Добровольческой армии. Вот моторный привод приведет в действие аппарат Юза, застучат черно-белые фортепьянные клавиши, и поступит по ленте войскам распоряжение. Распоряжение судьбами по прямому проводу. И всем ясно: рано или поздно грядет отступление на юг.

Из Ростова доносились сведения об обычной городской жизни с варьете, ресторациями, с предпочтением мюзик-холла театру, жизни с шапито и газетными скандалами. В Литвиновке жилось провинциальней; из развлечений – один полковой оркестр, и тот играющий походные марши для поддержания самообладания в войсках. Население привыкло к нахождению регулярных войск, с которыми связывало чаяния на мир. Инженерный взвод занимал шесть крайних домов, наравне со всеми нес караульную службу и помогал местным в колке и пилке дров, расчистке улиц от снега. Зима стоит мягкая, с перламутровым солнцем днем и слабыми лунами по ночам. С улиц народ расходится ближе к ночи, вечерами жгут костры, у костров собираются вперемешку кавалеристы, саперы, телеграфисты, фуражиры, артиллеристы, квартирьеры, обозники, санитары. Первое время больше молчали, скупо перебрасывались фразами, курили, понурив головы, отогревались. Постепенно отходили от ужаса поражения в последнем сражении у Иловайской, Горловки, Алексеево-Леонова. Помянув погребенных, кому недавно вкладывали восковой крестик в руку, изумлялись собственной счастливой планиде – сызнова Бог спас. И язву позора заговаривали пустой болтовней, бестолковицей, шутками, пересудами о бытовом, мечтаниями об отмщении и одновременно о первом мирном дне. Но все разговоры выдавали непрочность положения, ни одно обещание более не казалось исполнимым.

В костре жарко горят распиленные осины, вокруг кострищ плавится снег, течет ручейками, в трех шагах застывая льдинами. Солдатики бродят в шинелях нараспашку. Неподалеку прохаживается в карауле подчасок. В беззвучном небе вспыхивают световые сигналы. Подошедшие на бренчание балалайки унтер-офицер и штабс-капитан заслушались, присели на липовые чурбачки. Балалаечник тянул тоненько:

Вы не хлопайте усами, шевялите бородами,

Вы не хлопайте усами, да шевялите бородами,

Шевелите бородам да весялите господам.

Шевелите бородам да весялите господам,

Господа на вас глядят да весялится вам велят.

Господа на вас глядят да весялится вам велят,

Веселитеся, робята, весялитесь, молодые.

Весялитеся, робята, да весялитесь, мажуки…

Четверо прапорщиков тут же у дровяного сарая резались в «шмэн-дэ-фэр», попросту в «железку». Ставили на банк то «керенки», то червонцы, разоряя попеременно друг друга, горячились, спорили до хрипоты, а разобравшись, заводили игру заново. Рядом шел разговор рязанским говором с характерным «хе» вместо твердого «г».

– У нас-то в Спас-Клепиках хрибы хоть косою коси.

– Аха, как у дурака махорки…

– А что?..