Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

в войне или, вернее, не в ней одной. Я давно живу в постоянном опасении. Не могу радоваться на полную. Засмеюсь и тушу в себе смех как окурок о твердое. Много лет чувствую зыбкость мира вокруг. Мира как света и мира как состояния. Я сейчас разорван надвое: между страданиями моего века и идеалами моей веры. События эпохи переживаю, как свою судьбу, и одновременно ощущаю чуждость тех событий, далекость, свою неслиянность ни с чем. У монахов есть подвиг рассеянности. Говорят, своей эпохи не избежать, но если пробовать жить как будто за околицей… Не предполагал, что убежденность и вера могут приносить столь сильные страдания. Мое чувство Бога – оно такое непрочное. Это любовь-тревога, любовь-опасение. Осознание непрочности ранит. Нужно стать кротким, утвердиться, а не возроптать. А как дойдешь до способности принять, непременно получишь. Ищи предназначенное тебе одному. Молись о тайне истолкования. Это, кажется, апостол Павел сказал. Вот и молюсь. Пытаюсь жить, чувствуя на всем тень Господню.

Вся жизнь человека фантастична, и нет в ней ничего из того, что можно назвать допустимым, очевидным, естественным. Вся жизнь человека сверхъестественна. Но проще идти за плюющим на радугу. Потому что плюющий определеннее витающего в мечтах. Потому что плюющим простое ближе сложного. Потому что ищущие, за кем пойти, сами проще некуда. Простые громче сложных. Господь-Слово вложил в каждого человека слова, которые тот должен сказать миру. Ищу, какие мои слова? Разве те, что человек есть самое ценное в мире. Может, те, что ясно вижу одно небо. Под ним межи нарезаны. Люди за те межи режут друг друга. А небо одно. У него границ нету. С него, с Неба, одна любовь на землю изливается. Чудики, не превращайтесь в чудовищ, хочется сказать мне им. Да буду ли услышан?

Кормлю крошками воробьев. Воробушки трещат “война-война”, такое вот воробьиное слово. Хочу, чтобы стерлись границы-межи между странами. Хочу, чтобы у людей, у всего рода человеческого отпало одно чувство – желание воевать. Хочу, чтобы на человека, заговорившего о бойне, смотрели, как на чумного, и чтобы “воробьиное слово” ушло из всех языков. Хочу, чтобы люди тотально поумнели и не болтали глупостей про отрицательный отбор. Хочу, чтобы каждый имярек, наконец, расслышал призыв одного чудика, приходившего на Землю, с именем Исус Христос: не убий!

Всегда боялся за своих близких. А теперь у меня близких ты и мать. Мой самый страшный сон – как кого-то отнимают безвозвратно, выдергивают отсюда, как дядю выдернули внезапно и безжалостно. А я остаюсь здесь. Я остаюсь скорбеть.

Должно, сумбурно объясняюсь, вытаскивая те жуткие, незнакомые тебе знания откуда-то изнутри. Дикие гусли, да. Имею ли право оставаться размышляющим, когда другие действуют? Тебе едва ли понять мою правоту. Но, поверь, давно хожу по иголкам, по горячим углям, живу на гвоздях. Чувствую жуткую зыбкость мира. Какого шута его еще колеблют?! Шаг в сторону, и нет тебя. Не отставай, лети след в след, а то один неверный взмах, прыжок на вертел, и не нагнать душе души в зазвездной этой круговерти.

Р.S.: Прости, что не предлагаю остаться у меня. Обстоятельства не позволяют. Храни тебя Бог, сестра».

Поезда ожидали с час. Платформа наполнялась рабочим людом, едущим на заработки в Москву. Остановившийся состав брали с боем, набившись в переполненные тамбуры. Ехали стоя, трясло, качало. В тамбуре курили махорку, надсадно кашляли, но хотя бы не разговаривали да в махорочном дыму даже не смотрели друг на друга. Женя забилась в угол на семи вершках, спряталась за чужой спиной в рваном полушубке, опасаясь привезти кастелянше блох. Натянула беретку до бровей, подняла воротник пальто, чтобы наружу торчал один нос, должно быть, красный и распухший на стылом сквозняке. Трудно и грустно думала о Валентине. Дикие гусли. От человека нельзя требовать стать героем, если он сам по себе им не стал. В человеке сильна тяга к самосохранению. Героев еще меньше, чем самоубийц. Отвага – врожденное чувство.

Но будь женщина самой лучшей, она все время проверяет мужчину на прочность. Если почувствует его твердость – доверится. А не успокоит он ее, женщина не простит. И то не из характера идет, а какой-то древний зов, того утопическая женская сила требует.

Сестры братьям больше не нужны, когда братья женятся.

А колеса стучат: Тулубьев, Тулубьев… Ранен? Ранен?

На стене напротив криво приляпан листок объявления. «По распоряжению Правления Товарищества Даниловской Мануфактуры сообщается, что рабочие, желающие поступить на работу, должны заполнить наемные записки и вместе с паспортами представить в контору. Ввиду часто повторяющихся повреждений ног битыми стеклами, преимущественно у рабочих прядильной секции вследствие умышленной поломки оконных стекол, с целью употребления кусков стекла для резки ровницы и пряжи, сим резка ровницы или пряжи безусловно воспрещается».

Едет домой, а дома нет. Разве поступить на Даниловскую мануфактуру и как брат заиметь свой угол. Или податься в Крым, к тетке? Но там тоже все красное, даже Черное море в крови. У кого взять совета?

А колеса стучали: Тулубьев, Тулубьев, ранен, ранен.

Мы насытились болью, да когда же они насытятся кровью?! Отмени войну, Господи! Если всюду все отменяют: часы, праздники, святых, сложные имена, названия улиц, отмени и Ты. Отмени войну, Бог! Отец, отмени, отмени, чтобы что-то уцелело. Ты – Судящий на небе – рассей их силою Своею. Они думают, Ты их не слышишь, не видишь. А Ты осмеёшь их. Или это Ты их послал? Может, по Твоей воле теперь погибают?! Избери жизнь, Господи, наклони небеса и сойди.

Молитва застала в тамбуре. Прятала глаза от попутчиков, боялась, услышат ее мысли. И хотелось, чтоб никто не увидал ее души. Но вагонная болтанка всех укачивала, всех морочила.

Ехала и все вспоминала то единственное их утро, как проснулись в чужом дому, зяблики. Любовь – это когда не знаешь, чем измерить; но, если потеряешь его, не будет смысла ничего и ничем измерять.

Филипп размышлял, для того чтобы кого-то до смерти возненавидеть нужен пустяк, мелочь. Запнешься о мелочь, а глядь, собрал в пригоршню прошлую обиду, злость, зависть, унижение, какие прежде сносил, проглатывая. Но задевающая мелочь или пустяк вдруг проявляют, как несносен тебе тот человек. Да ты всегда его ненавидел. Потому что все в вас противно друг другу, все в вас противоположно и несовместимо.

После явления Родиона на пороге профессорской квартиры и стычки, ничем не окончившейся, Филипп чувствовал острую ненависть к зазнайке Тулубьеву. Жаждал реванша. Они погодки и под один рост и нечего учить, как кому жить.