Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

Письмо бы оттуда не дошло. А вот пятикопеешная почтовая карточка с картинками паровозов, вся на виду, через десяток рук дошла-таки. Родион писал на адрес Дома трезвости, поздравлял ее с днем ангела и сетовал, когда доберется карточка до адресата, поздравлять надо будет с Новым годом. Женя вглядывалась в его почерк, аккуратный, разборчивый, но беглый. «Родненькие, как вы? О себе в двух словах: здесь теплее московских погод на десять градусов, впрочем, как всегда». Стало быть, он гораздо южнее Москвы. Пишет, есть время лежать, ничего не делая. Ниже приписка про Зарайск, в тяжелую минуту она может рассчитывать там на убежище.

Вот и все. Без подробностей, имен, названий местности пребывания. Две птички пририсованы: два зяблика. И первая почти за полгода весточка так много сказала ей, столько жизни прибавила, так примиряла с Небесами! Пора, стало быть, повернуться к реальности, пора овладевать искусством жить чуждой жизнью: есть ради чего. Пора вынырнуть из уныния. Пора справиться о брате и поделиться с ним радостью. Валентин давно перестал наезжать в Дом трезвости, заселившись в комнату, полученную на службе в Звенигороде.

Управившись с переездом, распродав излишнее, собралась к Валентину в монастырь на Рождество. Но никто Рождества не отмечал, отмененные праздники отмечать чревато. Прежде от Москвы до места добирались за два часа, тут вышло все четыре. Сначала Женя и билета добиться не могла на Бутырском вокзале. Недоумевала, зачем ей в Вербилки или в Талдом, ей в Звенигород, к брату. Но кассирша упрямо предлагала Вербилки и Талдом. Спустя час бестолкового толкания в шумной очереди на морозе все же раздобыла у хваткого мужика место в дизель-поезде до Звенигорода, сторговавшись за серебряный зажим для галстука на билет туда и обратно. Поезд не отапливался, грелся естественным способом: дыханием семидесяти пассажиров заместо пятидесяти положенных на вагон. Притулилась на скамье с края прохода, но дородный моложавый крестьянин, возвращавшийся с рынка, претендовал на ее место. Женя не собиралась уступать, устала в очереди.

– А я ведь сверху сяду, дамочка.

Глядя на него, ясно: и впрямь сядет. И от возможного позора Женя встала, уступила. Торговец плюхнулся на лавку, победоносно уставившись на соседей: умыл «мамзель». Но настроение пассажиров изменилось: минуту назад они сочувствовали крестьянину против «бывшей», а как девушку тот выпер с места, пассажиры пожалели барыньку да озлились на «проклятого хапугу». Женю зазвали на скамью напротив, подвинулись, освободив местечко у окна. Отвлечься от громких голосов, любопытных взглядов, харканий, шмыганья носом, частушек, храпа, пьяных ссор, стылого холода почти невозможно, но все внимание девушка отдала заоконной жизни. Боясь проехать свою станцию, она отогрела «глазок» на заиндевевшем стекле и прильнула к нему. В сменяющихся подвижных картинках земли, усыпанной свежим искрящимся снегом, угадывалась прежняя жизнь, счастливая и мирная. Отвлекалась от «глазка» Женя, чтоб взглянуть на старушку с кошелкой, затянутой парусиной, под которой неприятно шипел или коротко гоготал гусь. Старушка успокоила соседку по лавке: держимся вместе, не спутаем, где сходить. И продолжала прежний разговор.

– Он был на фронте, помер.

– Подстрелили?

– Нет, от инфлюэнцы.

– Пойдем, деточка. Пуговицы держи, отдерут.

Прибыли в сумерках, и чистый колкий воздух на перроне стал радостью после стылой затхлости вагона. Старуха с гусем тут же исчезла в морозной пыли. Женя растерялась. Но поспешила на голоса в конце перрона. И скатилась со скользких ступеней в тот момент, когда стайка ребятишек-оборвышей выхватила сумку у впереди идущей работницы с солдатским ремнем поверх шубы. Работница истошно заорала, где-то сбоку в елках засвиристел свисток. Ребятишки воробьями в разные стороны, а работница с ревом к милиционеру навстречу. От прохаживающегося у саней бородатого дядьки, с треухом на голове, узнала, отсюда до Саввиновой слободы рукой подать, всего ничего – версты четыре будет. Метелью, лесом в сумерках четыре версты. Дядька собирал попутчиков не задорого, две бабы ежились на санях. Подсела и Женя, тронулись. Свисток все свиристел, удаляясь. Дорогой дядька рассказывал одной из баб, кутавшейся в тулуп из овчины, про усадьбу Введенского села, про расстрел здешнего барина, разор барского дома, про его восстановление силами голодранцев-колонистов. Много не навосстанавливали, а разорить другие брошенные дома в селе успели.

Когда пришло время расплачиваться, дядька разбудил Женю, схожую с сугробиком в своем пальто на вате. Баб-попутчиц не было, зато сани подъехали прямо под монастырскую стену. Склонившись, нырнула под низкий свод. Сквозь вьюгу дрожало в черном воздухе золото куполов. Кресты возносились. Как же это Рождества нету? Приходил Бог на землю да изгнан был. А приходил, стало быть, рожден был. А был рожден, стало быть, был. Стало быть, есть Рождество и никуда не делось.

Что-то кружилось в том черном воздухе, что-то кроме, помимо, мокрого снега. Непостижимо на ходу, почти набегу ощущалось Присутствие, тень оберега… Что-то рядом со всем, во вспоможенье всему происходило, как будто в лесу и монастырском саду шло приветствие Богу и поклонение веток, сучьев, набрякших стволов куда-то звало. Ощущенье природы, подчиненной Ему, не слышной в городе. Словно зримее стало Существованье Само.

На узкой протоптанной тропинке на нее, не чувствующую пальцев в модельных ботиках, внезапно налетела знакомая долговязая фигура.

– Не ждал, сестренка. А как рад!

От позабытого «сестренка» слезы брызнули, закипели, защипали кожу щек. И так захотелось пожаловаться на вагонного обидчика. Не простить, а наказать того. Господь, сколько нас у тебя, как ты с нами со всеми уживаешься… Но не одна, с братом. Не одинока. Папа, папа, где-то ты теперь? Папа, папа, с Рождеством тебя!

Отогревалась за чаем с монастырским медом, с собою прихватила калачей: подарок от поварихи Валентину на праздник. Рассказала новости про роспуск больных, грустное прощание, про Метранпажа, печатающего в «красной типографии» воззвания и листовки идти на фронт, про переезд в Фигурный переулок к кастелянше, про бездомность.

Брат осунулся, сник, поблек. Лишь рост его при нем. А в одеждах селянина он потерял всякий вид. В тридцать с небольшим – старик, аморфное стекловидное существо, как канифоль. Синего сатина нарукавники висят на гвозде, упреком в бессильности. Брат будто затворник, закрылся от мира и знать про раскол не хочет. Замер как черная даллия подо льдом. Белая армия отступает. Красные то беснуются, то ликуют. А он заперся в келье, и дела ему нет. А монахи? Где же все те монахи, что населяли монастырь? Куда все исчезает? Куда исчезнем мы?

Женя думала отогреться у брата, может, прилепиться к нему, к ним. Отнюдь. Не выходило. Он жил вдвоем с сестрой милосердия,