Читать книгу - "Летний фарс - Долорес Медио"

ни в чем не преуспела. Ничего у меня не выходит. Живу помаленьку, и все. Помаленьку. Ясно тебе? Переваливаюсь изо дня в день… Зарабатываю… да, зарабатываю достаточно хорошо… но, думаешь, меня это устраивает?

— Мне кажется, если ты займешься чем-нибудь одним…

Марсела пожимает плечами:

— Может, и так… Мне не хватает увлеченности. А может, таланта не хватает… Ладно, все равно. Не будем об этом говорить… Ты не останешься сегодня в Сантандере?

— Сегодня?

— Ну да! Может, эта компания поужинает без тебя? Раз уж попали в Сантандер, лучше побыть здесь?..

— Да… подожди минутку… Гонсалито кричит — «Земля! Земля!..» Посмотрим, сумею ли я их прилично высадить.

16. ЛИЦО В ЗЕРКАЛЕ

Зеркало возвращает Марселе образ чуть-чуть стареющей женщины, достигшей недобрых дней заката. Она еще сверкает, как солнце, и греет, как солнце, еще животворит и ублажает, еще пленяет красотой во всей ее славе, но скоро скроется за горизонтом. Тогда начнутся золотисто-палевые сумерки, прекрасные и недолгие, как сумерки рассвета. Солнце в последний раз возьмет свое и жадно им усладится, зная, что больше ему не подняться к полноте счастья, ибо золото вот-вот угаснет, растворится дымкой, погрузится во тьму. Это и видит Марсела Абриль в зеркале, оно стоит в витрине, и она в него рассеянно глядит, поджидая приятелей. Она не привыкла тратить время на зеркала. По правде, она в них толком никогда и не гляделась, не потому, что не хватало кокетства, а потому, что не хватало времени. Или нет — скорее и по той, и по другой причине. Ее не волновали ни внешность, ни одежда; и теперь ей как-то странно, словно в зеркале — чужое лицо. В витрине мерцают блестящие парики, светлые и темные, кудрявые и гладкие. Изящно разложены платки, и шелковые, и синтетические, с тончайшим рисунком; сумки, пояса, моднейшие шляпы, пестрые веера, сверкающие пудреницы, бусы и всевозможные хитрые безделушки. Все искусно рассыпано по алому бархату, многократно умножено в гранях стекла. А посередине — лицо, темное, веснушчатое, немного обожженное солнцем и ветром, обрамленное прямыми тусклыми волосами, выцветший красный платок, бело-синий свитер и синие джинсы.

Марсела подходит ближе к витрине, напряженно всматривается и вздрагивает, услышав голос Эрнесто:

— Что ты, Марсела? А я тебя ищу, ищу.

— Ищешь? Ага… Отделался от этих, своих?

— Да. То есть нет. Сейчас их отправлю.

— Давай упакуй их как следует и сплавь подальше. Альпидио пускай к нам вернется и Хуана Луиса прихватит. — Марсела оборачивается и поясняет Мигелю и Хуану Крисостомо, которые подошли к ней вместе с Эрнесто: — Смешное выражение «упаковать»! Интересно, в Штатах хоть один испанец говорит по-человечески?

Мигель пожимает плечами:

— Откуда им! Сама посуди, кто их учит? Эмигранты, высланные, преподают в колледжах и университетах. Они и фильмы дублируют, и телефильмы, а смотрят это все в тех же Штатах. Вот и получается такой язык.

— Язык? Это, по-твоему, язык?

Хуан Крисостомо вмешивается:

— У них свои словечки, свои обороты, как у нас в местных диалектах. Придется их принять. В конце концов, язык застыть не может, не может и обособиться от американизмов. Язык — не мертвый, и те, кто уехал, творят его не меньше нашего.

Теперь Марсела пожимает плечами:

— Да будет вам, ребята! На что время тратим? Ну, сплавляй своих старушек! Пускай автобус увезет этих щипаных попугаев!

— Марсела, и не стыдно! Щипаных попугаев… Как ты их, бедных!

Марсела повторяет за ним:

— Бедных… — И горестно кривится. Она кусает губы, потом говорит медленно, словно про себя: — Щипаные попугаи… Когда женщины стареют, когда они уже потеряли всю свою прелесть и путешествуют скопом — это и есть попугаи. Дурацкие старухи, смешные дурацкие старухи, хотят купить молодость любой ценой…

Она повышает голос, глядит на мужчин:

— Это ли не жалкое зрелище?..

Возвращается Эрнесто.

— Ты о каком это жалком зрелище?

— А, ерунда! Мы про наших старух. Я говорю…

— Про старух? Женщины не стареют. Спроси-ка донью Амалиту… Альпидио сейчас сказал, что они с Хуаном Луисом приедут к нам через часок, дон Хуан им одолжит машину, он ведь всегда ее одалживает, если надо, — а донья Амалита стала проситься с ними. Никак не отставала, пока я ее не напугал — за ужин каждый платит сам, и немало, да и еще придется в дансинге тратить. Тут только и перепугалась, завела свое «знай, что почем, у меня сумочка на запоре…» Ну и сильна!

— Хороши бы мы были, если бы она не сдалась! Весь вечер к чертям!

— Так сдалась же, ничего с нами не случилось. Ну, говори, куда ты нас ведешь, любезная хозяюшка!

Марсела колеблется:

— Если хотите, побродим по Сантандеру, пока ребята не приедут. По старому городу. Я очень люблю старые кварталы.

— Все их любят. Там самое интересное.

— Мне нравится узнавать новое, видеть людей, говорить с ними… Именно так с народом и познакомишься…

— Великолепно! А потом опишешь в путеводителе…

— Да нет, толку от этого мало. Трудно разбить устоявшиеся штампы, опровергнуть привычные мнения. Честное слово, иногда послала бы все к черту! А по правде, я и сама не знаю, чего мне надо. Вот чего не надо, чего я не хочу — это я знаю.

— Со всеми, в сущности, так. Никто не разберет толком, чего он хочет. Наверное, это знак времени. Правда, сейчас-то мы знаем, что хотим немножко развлечься, хорошо провести вечер, а потом, как говорит донья Амалита, хоть все мухи налетай…

— Ладно, пошли.

Они бродят по старым улочкам, заглядывают в кабачки.

— И какой мудрец их выдумал!

— Сколько тут горя оставляют!

— Эй, гляди какая! Красота! Пошли?

— Я плачу́.

Марсела берет Эрнесто за руку и напоминает: