Читать книгу - "Летний фарс - Долорес Медио"

есть, я их не боюсь. Пускай кусают, лишь бы не царапались, как моя свекровь говорила, царство ей небесное… Ой, нет! Она, кажется, наоборот говорила. Ну, все равно… я сама понимаю…

Донья Амалита развлекает себя, глядя с палубы на разбредшихся по лугу путешественников. Одно ей плохо: жаль, не с кем обсудить. Даже буфетчик сошел на сушу, ищет где бы укрыться в зарослях, видно, по-маленькому приспичило.

Пассажиры гуляют, восхищаясь красивыми видами. Многие, сидя на траве, едят бутерброды с яйцом и с колбасой, болтают, смеются… Донья Амалита глядит на них с палубы и потешается:

— Хоть бы змея какая выползла… Хе-хе!.. Или козел какой-нибудь вылез… Хотела бы я посмотреть, как донья Ньевес поскачет… Ишь, разгуливает по травке!..

Змей нет как нет. Путешественникам докучают одни комары. Все возвращаются искусанными. Но донья Амалита посмеяться над ними не может — у нее и руки, и ноги, и шея расчесаны до крови. Больше несчастий не было. Все очень довольны.

На обратном пути пароходик причаливает к маленькой пристани в Педренье. Все снова выходят, чтобы осмотреть городок. Донья Паскуалита утратила страх и первой спрыгивает на землю.

— Идем, Ильдо!.. Как красиво!.. Ах, как красиво!.. Какие прекрасные у нас каникулы! — И обращается к Эрнесто: — Каникулы, каникулы… Нет, конечно, не так… У нас теперь всегда каникулы… Печально, а ведь и хорошо. Мы одни. Будем путешествовать… Два раза в год, правда, Ильдо? Летом — к морю… Море так прекрасно… И еще поездим по городам, увидим старинные памятники… Мы столько лет провели в деревне… Деревня бедная, далеко от больших городов…

Дон Ильдебрандо хочет осмотреть Педренью и уходит крупными шагами, как на буксире увлекая за собой жену. Они осматривают все, все им нравится. Возвращаются они последними, когда Эрнесто, обеспокоенный их запозданием, попросил Гонсалито сбегать за ними.

Марсела Абриль умиляется:

— Нет, какие двужильные! Все им нужно, все интересно… По-моему, они и донья Амалита у нас самые молодые. Не помню, кто сказал: старость тем и характерна, что стариков ничего не интересует. Так оно, должно быть, и есть. Видите, другие всегда глядят в прошлое… Настоящее им ни к чему, это чужое время, а в будущем им не жить… Какие же молодцы наши дон Ильдо с доньей Паскуалитой! Только и говорят, куда они еще поедут, что еще увидят, а им ведь за семьдесят, не меньше, они ведь уже на пенсии.

— Да, прелесть, не старички! Хотел бы я вот так же в старости мечтать, волноваться, строить планы на будущее!

Кто-то зовет Эрнесто, и он уходит. Надо обойти пароходик, который снова скользит по бухте, описывая большую дугу, прежде чем приблизиться к пристани. Пожилые уже устали, сидят тихо, любуются видами. Молодежь поет. Дети играют. Матери покрикивают, опасаясь, как бы их детки не свалились в воду.

Это Валетихи позвали Эрнесто:

— Эрнестито, голубчик! Если вы не возражаете, мы вас бросим в порту, останемся в Сантандере, пойдем в театр…

— Идите, идите! Как вам угодно!.. Мы только просим, чтобы предупреждали, тогда и ждать не надо.

— Спасибо, Эрнесто! Ну что за человек!..

Эрнесто не понимает, чем он так особенно хорош, но это ему и не важно. Пожав плечами, он идет дальше по палубе, пока не натыкается на Марселу.

Марсела пристально глядит вниз. Как зачарованная.

Эрнесто говорит:

— Будто ангел пролетел…

Марсела не слышит его. Она улыбается своему нечеткому отражению. Когда суденышко сильно кренится, она трогает воду, как будто поглаживает ее.

Эрнесто тоже опускает руку.

— Хорошая водица… Нырнем, а?

Марсела смотрит на него, не понимает, потом приходит в себя.

— А, да… Конечно… Хорошая… Жаль, купальника не взяла… Мы утром искупались в бассейне, раз после обеда уезжали в эту экспедицию, вот я и не подумала… Ах ты, жалость какая!..

— Ты что, серьезно? Разве можно посреди бухты купаться?

— А что?

— Да глубоко же и водовороты! Нельзя, опасно.

— В воде опасно? Я больше боюсь земли.

— Не понимаю…

— А, ладно!.. Это я так. Я всегда думала, что в море очень хорошо умереть. Земля тяжелая, давит… Тебе никогда не снилось, что ты похоронен заживо и хочешь двинуться, а не можешь?

— Снилось, конечно… Это всем снится. Фрейд считает, что это — особый комплекс, воспоминание о родах. Лезешь узким проходом, задыхаешься, мучаешься…

Марсела отрешенно говорит свое:

— Море… Море баюкает, как мать… Качает, ласкает… Так нежно, нежно…

Эрнесто с любопытством смотрит на нее. Такого он за ней не знал. И тут он вспоминает:

— Ах, ты ж и стихи пишешь… И это напечатано, я читал.

— Может быть… Не это, но что-то такое есть в моей «Песне морю». Вообще-то стихи плохие. По знакомству напечатали…

— По знакомству? Да это же прекрасные стихи!

— Ничего ты не понимаешь… Мне ты можешь не льстить, я — не мамаша Энрикито или этой, страшненькой девочки. Сама знаю, как плохо пишу, и ненавижу себя… А вот написала, понимаешь, не могла иначе… Нравится писать, и все тут… Сперва стихи мне показались хорошими, и я их послала в журнал… А увидела напечатанными, просто ужаснулась, но делать было нечего… Плохие стихи, у меня все плохо выходит… Задумаю — лучше некуда, сделаю — ужасно… Курам на смех!

— Не ругай ты сама себя! Подожди, пока другие…

— …обругают…

— Рассудят.

— Да что там, все мне друзья, все мне льстят… Даже премии какие-то давали… Я угождать умею, у меня никогда не будет искреннего критика.

— Не понимаю.

— А, ладно… Мигель мне говорил на днях: «Ты слишком резкая». Резкая? Все может быть… Как бы то ни было, в мои годы я могла бы уже сделать что-нибудь стоящее, правда?

— Ну, ты за многое берешься…

— И потому