Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

она держала свои сережки, и выкинул все ей принадлежащее, что нашлось в квартире, в мусорный бак за кухонной дверью.

– Или ты приберешь все это, а потом встанешь на колени и извинишься, или же пошла вон отсюда.

Застыв на месте, Соня продолжала сидеть, себе не веря, что терпит такое унижение, злясь на себя и на него, страшась остаться, но также страшась уйти. Стены в щербинах и пятнах от чая, плитка на полу в сколах, всюду битый фарфор. С соседних крыш баки для воды на паучьих ножках заглядывали в окно, как близкие друзья, которые на ее стороне, словно герои старомодной научной фантастики. Буксирный катерок, похожий на уточку, которой такое по силам, карабкался вверх по реке между рваными замерзшими берегами. С верой, что честь и трудолюбие все преодолеют. Не удержаться от слез при мысли о его забитом, отважном сердечке.

Илан открыл дверь спальни.

– Ты все еще здесь?

– Три часа ночи. Как я пойду?

– А почему нет? Человек говорит тебе уйти из его дома, а ты не идешь? У тебя что, совсем нет стыда, ты что, бесстыжая, да? Неужели не знаешь, что когда тебе говорят «пошла на фиг вон», так и надо пойти на фиг вон? Неужели непонятно? Такой ведь простой язык… Пошла на фиг, пошла на фиг отсюда… ВСЕ, ВСЕ, УБИРАЙСЯ! И теперь я буду трахать других девушек, ты меня слышишь? ПОШЛА ВОН! И отныне я буду трахать других!

Она встала, вышла из квартиры прямо в экстравагантный лифт, спустилась и поплелась к Бродвею в своем абсурдном, на заказ сшитом платье в обсос, в абсурдных на каблучищах туфлях. Резкий ветер, усиленный небоскребами, хлестал ее в шею, а на улице пусто и тихо, если не брать в расчет беспечальную семейку крыс, шурующих в мусорных баках. По пустынной улице ползло одинокое такси, водитель навалился на руль. «В дерьмовый Дамбо?»

В съемной квартирке Соню придавило печалью и невесомостью пустоты. Тяжесть мешала ей двигаться, от пустоты тошнило. Вызвала рвоту – вышла только едкая пена, похожая на лягушачью икру. Посмотрелась в зеркало, но в отражении себя не признала. Между ним и ею внедрились несчастье и ссора с Иланом.

Она вспомнила про дедов амулет, достала его, расстегнула застежку, и пустой, расколотый лик демона уставился в ее пустое, расколотое лицо; ну, хотя бы кто-то ее признал. В этот миг мысль о вечной невозместимой пустоте приносила успокоение. «Бадал-Баба, Бхут-Баба, Бхут-Баба, Бхут-Биби, – взмолилась она, – преврати меня в призрака!» Бадал-Баба принимал иногда облик призрака, а иногда – женщины, зверя, облака. Она легла спать, положив амулет под матрас. Сила Бадала-Бабы заключалась также и в том, что он калечил людей.

Три дня спустя позвонил Илан.

– О, спасибо, что ты взяла трубку. Я одинок и жалок, – сказал он.

– Мне тоже плохо, – сказала она.

– Так почему же ты не приходишь? – Он чуть не плакал. – О, это все так печально. Ты всегда говоришь, тебе нужно то, ты хочешь это. Все женщины начинают требовать и становятся охотницами за деньгами.

– Ты что, когда-нибудь замечал, что в миске с мелочью недостает доллара?

– Нет, но у тебя более высокие амбиции. Все чего-то от меня хотят. Никто меня не любит. Никто мне не помогает.

– Но ведь это ты обвинил меня несправедливо, – сказала она.

– В каком смысле? А-а-а! Я уже сказал, что сожалею, но ведь и ты провоцировала меня. Ты что, хочешь еще больше меня наказать?

– Нет. Я не буду тебя наказывать. В конце концов, я тоже погорячилась.

– Немного горячности я могу от тебя стерпеть, дорогая.

Таким образом, после его извинений за ложные обвинения в том, что она покупала недостаточно яблок, моркови и фисташек, и справедливые обвинения в том, что она принимала горячий душ и готовила чечевичный суп, они помирились, и после примирения Соня извинилась за свой протест. Сделав это, она испытала две противоречивые эмоции: горечь из-за того, что отчасти взяла на себя ответственность за их ссору, и облегчение от того, что они больше не ссорятся. Они посмотрели документальный фильм про Эдварда Мунка, который пережил, кажется, все мыслимые невзгоды, что их подбодрило. Блестящее искусство и насыщенная жизнь, несомненно, проистекают из несчастья, и неважно, что психологи утверждают, что обратное может быть в равной степени верно, что психическая стабильность и общая удовлетворенность жизнью с тем же успехом содействуют творческому процессу. Илан и Соня смотрели фильм, сидя в двух креслах и держась за руки. «Почему это фильмы о художниках никуда не годятся? Все до единого. Никто в точку не попадает».

Илан крепко обнимал ее всю ночь, когда они наконец заснули в изнеможении, и Соня пальцами ног обхватила его лодыжку, и пальцы рук они тоже переплели.

Искусство – это то, с помощью чего выбираешься из пропасти после того, как одичал и оскотинился. Нужно зацепиться за что-то и перекроить себя с изнанки на лицо. Вот почему так важно жить в цивилизации, предлагающей театры, оперные и драматические, филармонии, кинофестивали, кафе и парки с журнальными киосками и скамейками, на которых можно посидеть почитать газету. Важно жить в городе, где можно сходить в музей страны, которой больше не существует, или на лекцию о яркой культуре многоквартирных домов, или в еврейский культурный центр на 92-й улице, послушать великого пианиста, который чудесным образом еще жив, с репертуаром, выражающим душевные страдания, или посмотреть фильм об иранском дорожном рабочем, переживающем экзистенциальный кризис. Важно жить там, где можно включить радио и прослушать краткий обзор военных преступлений по всему миру, за которым последует часовая беседа с ирландским поэтом о влиянии его веры на его творчество. Такое перенастраивает на спокойный и рациональный лад.

И еще важно смотреть картины. Они сходили на выставку художника Моранди, которого переоткрыли заново. Его раковины и бутылки торжественны, строги и высоконравственны. Они противоположны деньгам, и войне, и времени, прущему вперед без оглядки. Как пустая бутылка вмещает в себя так много? Как пустая бутылка может хранить чью-то совесть?

Илан сказал:

– Я открою тебе секрет, если ты никому не скажешь. Тут есть гуманность, есть демократизм – и я это позаимствовал! Когда-нибудь я стану знаменитей Моранди и буду выглядеть скромным, даже будучи совершенно бесстыдным.

На табличке Соня прочла, что Моранди, холостяк, до самой своей смерти скромно жил с тремя незамужними сестрами – Анной, Диной и Марией-Терезой – в квартире на виа Фондацца в Болонье. Это вызывало симпатию. Тишина, исходившая от его картин, напомнила Соне Мамино имение «Облачный коттедж», ветшающее