Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

мужчин с азиатками, темнокожих с блондинками. Видела, как старики платили за молодых, темнокожие за блондинок, белые мужчины за азиаток, но те нимало не походили на азиаток, которых встретишь в метро на линии, идущей в Сансет-парк или Флашинг. У этих кожа жемчужная и шелковистые волосы, и одеты они в плиссированные платья-оригами, и шелестят такими тихими, такими нежными голосами, что и не слышно поверх звона массивного серебра о фарфор.

Официанты кланялись: «Добрый вечер, сэр. Добрый вечер, мадам». В магазинах на Мэдисон-авеню швейцары говорили: «Добрый день, сэр. Добрый день, мэм». В «Бергдорф-Гудман» Соня стояла на невысоком круглом подиуме, а продавцы подносили ей платья и пальто. Предлагали укоротить юбку или подшить рукава. Опускались на одно колено, надевали ей туфли. Илан купил Соне бирюзово-зеленый купальник в старомодном стиле, раздельный, с оборками, на случай, если они поедут в Портофино; старомодный бюстгальтер сливового шелка и трусики вроде шорт, достающие до пупка; приталенное платье ниже колен из малиновой шерсти; короткие сапожки из розовато-лиловой замши, нежной, как кролик, и сумочку в тон; старинную гранатовую брошь и бледно-сиреневое с длинным ворсом пальто по фигуре на замену тому горчичному, что Мари раздобыла на церковной благотворительной распродаже. Пальто было как живое, оно обтекло Соню сверху донизу. Продавщицы поздравили Илана: «Леди прекрасна!»

Соня взглянула на себя со стороны и поняла, что обратилась в мать Илана, когда та была молодой, только на этот раз источающей ему ласки и похвалу. Илан сказал: «Не двигайся, дорогая», – и сфотографировал ее своей «лейкой».

В тот день, когда они купили сиреневое пальто, магазин был пуст, потому что это был день экономического коллапса. Продавцы держались как ни в чем не бывало, словно дворецкие в разваливающемся особняке, тогда как маленький новостной экран в лифте показывал панику по всему миру, биржевых трейдеров, хватающихся за рты, рынки в апокалиптически свободном падении. Сбережения обнулялись, пенсионные фонды банкротились в считаные часы. Но крах не затронул Илана, потому что он был слишком богат, и никак не сказался на Соне, потому что она была слишком бедна.

На верхнем этаже универмага находилось кафе, откуда открывался такой свысока вид на Центральный парк, что город выглядел не как город, а как иллюстрация к самому себе. Они пили шампанское, глядя вниз, на колышущуюся, искрящуюся листву, и Соня, уверенная в своей необычной красоте, подчеркнутой новым платьем, сказала Илану:

– Знаешь ли ты, как тебе повезло, что я здесь? В эти месяцы, пока ты не звонил, я могла выйти замуж за внука полковника из Аллахабада.

– Кто такой?

– Внук друга моего деда. Дед спросил моего отца, мой отец сказал, почему бы и нет, из этого может что-то да получиться, и они начали выяснять, что по этому поводу думает парень.

Илан так хохотал, что задрыгал ногами:

– О, мне следует держать ухо востро! Знаю я, знаю такие истории. Вот что происходит, когда у тебя подруга-индианка – она съездит на недельку домой, повидаться с родными, а возвращается замужем.

Чем там дело-то кончилось с этим предложением? Соня поняла, что ей так и не рассказали, а она и не спрашивала. Ей и знать не хотелось, ей было все равно. Ее жизнь снова обрела интерес. Она сказала:

– Помнишь, ты остерегал меня, что не стоит писать о договорных браках? Я это усвоила и поняла, что мне лучше не соглашаться, иначе кончится тем, что я-таки напишу!

– А ты все еще пишешь?

– Пока нет ни цели, ни темы, но заметки я делаю.

– Разве я не говорил, что у тебя необычный склад ума? Я знаю, ты напишешь не то, что пишут все остальные. Я еще буду гордиться знакомством с тобой.

* * *

Посреди ночи включился верхний свет.

– Соня, пожалуйста, проснись. Мне одиноко.

– Я сплю, – сказала она.

– Соня, я ненавижу просыпаться посреди ночи. Это страшно, я нуждаюсь в общении.

– Я не могу пробиться наверх. Я глубоко в яме.

– Ого, но ты говоришь!

– Я говорю, но я далеко.

– Поговори со мной только об одном: меня тревожит моя затея.

– Какая затея?

– Не могу тебе рассказать. Ты украдешь мою мысль или проболтаешься кому-нибудь там в своей галерее, и они ее украдут. Соня, что-то меня начинают бесить эти картины в музее. Ты так распиналась про эту Джорджию О'Кифф! И с чего ты так на нее запала? Ее цветочки – сентиментальные картинки для календарей! Да любой тебе скажет, она пустышка.

* * *

– Соня, будь добра, проснись, пожалуйста, а? Скажи мне только одно: как ты думаешь, я прославлюсь? – В вопросе угроза, настойчивость, мольба.

– Слышала, в «Монд» была о тебе статья.

– Ха-ха, да как же. У меня аура человека, о котором знают только те, кто в курсе дела. Эта журналисточка, я ей понравился! Думаю, она верит, что однажды сможет похвастаться, что открыла меня, – и ты должен льстить таким людям, как бы убоги они ни были; а те, кто хвалит тебя больше всего, всегда самые убогие, мне пришлось закрыть на это глаза! – нет, я имею в виду поизвестней, чем «Монд»! – Сурово, как избалованный ребенок-деспот.

– Ну, почему бы и нет?

Илан рассмеялся.

– Ты смешная. В тебе есть простота, мне это нравится, я этим восхищаюсь. Да, почему бы и нет?

– Потому что, когда выбора нет, другого и быть не может.

Ввинчиваясь задом в ее мягкость, он велел:

– Обними меня!

* * *

Пробуждение:

– Соня, буду я знаменит?

Разнообразия ради:

– Хм, ну, может быть, в определенном избранном обществе.

– О, прости, в каком именно?

Распознав шутку, он давит смех.

– Третий мир и либералы.

– Нет, я хочу нравиться всем. Даже представителям первого мира, фашистам и Папе римскому – вот тогда я буду работать и работать, прямо рвать задницу. – Крепко держа ее, он был полон похвальных намерений. – В этом мире ты либо знаменит, либо никто.

– Ну почему же никто?

– Что ж, да, этот вопрос следует рассмотреть. Многие из нас больше не живут в сообществах, где тебя ценят только за то, что твоя семья известна на протяжении поколений, где все живут в одном месте. Тогда, если ты религиозен, это все меняет, потому что принадлежишь к народу с историей и верой, что позволяет тебе вписываться не только в настоящее, но также в прошлое и будущее. Но если у тебя нет дома, нет веры, нет общины, а семья рассеяна, безразлична к тебе или же тебя отторгает, ты один в этом большом мире. Если ты не знаменит, тебя и не существует.