Читать книгу - "Солнечный цирк - Гюстав Кан"

вероятности, никто не ждал – да и почему его должен был кто-то ждать? Чемодан путешественника стукнул о дверь вагона; проводники быстро прошли по вагону – с чего бы? – убедились, что им нечего делать, и поезд вновь тронулся.

Франц подошел к Лорелее, она на мгновение проснулась.

– Приехали?

– Нет, мы примерно на полпути.

Не вдумываясь в услышанное, она снова заснула.

Он почувствовал такое одиночество, словно ее не было рядом с ним, или его не было рядом с ней – какая разница, и в полусне, под стук колес, прерываемый ревом паровоза, он подумал:

– Почему я так одинок и почему я в этом виноват? У нас нет ни одной общей мысли. Нет, одна всё же есть: она придает так же мало значения своей удивительной красоте (а сколько всего ей наговорили, что она была жрицей Пафоса и Китиры), как я – своему титулу, предкам, имуществу, себе самому и прочей ерунде, которая может прийти в голову; я всё это презираю; мне известно лучше, чем кому бы то ни было, что я на всё смотрю под углом некоего безумия и к самым любимым моим мыслям отношусь как к немного чужим и веду себя с ними вежливо; в конце концов, они еще не принадлежат мне полностью. Мои мысли скрыты под темной вуалью. Сейчас Лорелея ужасно озабочена своим здоровьем и подготовкой к выступлениям. Это лишь вопрос гигиены! Она делает это как все. Никогда еще жизненная ложь не была полна столь простого великолепия. Ах, если бы я увидел ее раньше, неважно где! Но она появилась в то время, когда моя жизнь уже окрасилась в осенние краски… Ах, как бы мне хотелось иметь абонемент в театре, на сцене которого она появлялась бы каждый вечер всего на минуту; я бы ждал ее с восторженным трепетом, а после выступления терялся бы в толпе – до завтра. Я уступил пустой мечте об обладании. В конце концов, дело сделано, надо спать! Если бы по вечерам я просто любовался ее красотой, я бы не впадал в гнев, сжимающий мне сердце, от того, что тысячи людей смотрят на нее с таким жаром, что даже не аплодируют, что глаза молодых горят, как светлячки, а старики сидят с раскрытыми ртами. Ладно, постель постелена, надо лечь, сегодняшний вечер был трудным. Ах, папаша Морфей, сделай так, чтобы я проспал до солнца!

Франц спал так хорошо, как не мог и мечтать. Когда он проснулся, за окном поезда мелькали бедные хижины и каменоломни, и внезапно, без объявления начальника станции, без какого-либо толчка появился ослепительный Венессен; солнце играло на кругло подстриженных невысоких деревьях на подступах к столице графства – Карпантра, освещало ландшафт, а потом, когда поезд двинулся в сторону Авиньона, началось сплошное нагромождение деревьев, фонтанов, прекрасной архитектуры. И Франц сказал, всхрапнув:

– Это способно излечить чувства.

И обратился к Лорелее, поднявшейся на локте:

– Дорогая, вы странным образом похожи на этот пейзаж.

V

Море сверкало на солнце, как далекие взрывы смеха. Среди небольших скал резвились почти голые дети; на террасе аккуратной таверны девушка в красном корсаже стелила на столики скатерти; рыбацкая лодка под красноватым парусом двигалась к островам, берега которых белели вдали, освещенные солнцем.

Лорелея, словно плащом, окутанная золотыми волосами, с сияющим взором появилась из воды, высокая, молочно-белая; Франц тут же протянул ей халат, и она побежала к кабинке, а он, терпеливо ожидая, когда она переоденется, закурил сигарету и, прислонившись к деревянной стенке кабинки, продолжал смотреть на сверкающую сапфировую гладь моря.

Она села рядом с рядом с Францем за столик, стоявший в кружевной тени смоковницы. На ней было широкое белое платье и соломенная шляпа, слегка подчеркивающая линию глаз, на губах играла чарующая улыбка, придававшая сияние нижней части молодого лица. Маленькие красные омары в желтом супе буйабес, подводный мир, полный розовых актиний, мохнатых колышущихся водорослей, фиолетовой пены, поднимающейся от морских ежей, сухое белое вино цвета соломы создавали свежую гармоничную палитру. Рыбацкая лодка пропала вдали, скрылась в белом мареве; дети прыгали и пронзительно кричали у самой кромки моря, и плач одного из них, нестрашно упавшего под смех остальных, лишь добавил веселья всей сцене; рассерженная хозяйка таверны в красном корсаже направилась к детям, голос ее вибрировал. Из-за горизонта появилась небольшая белая яхта; черноватый жирный дым, который она выпускала, немного портил картину.

– Франц, если бы я была совершенно свободна, я бы хотела остаться здесь надолго.

– Почему же?

– Не знаю.

– Сказать тебе?

– Конечно!

– Потому что здесь ты чувствуешь себя красивее, чем где бы то ни было, ты чувствуешь себя чужой этой земле и этому свету, но ты красива, ты чувствуешь, что отличаешься от здешних красавиц, но ты красива.

– И всё?

– Да.

– Ну, я не уверена, что не предпочла бы электрический свет и счастливую бледность лесных фей. Так что дело не в этом.

– Значит, здесь ты ощущаешь свои движения более свободными, более легкими, более гармоничными.

– Мне комфортнее в цирке.

– Тогда я не знаю.

– Признайся, ты ничего не понимаешь.

– Признаюсь.

– Видишь ли, здесь я как будто на краю света, и на этой узкой полоске земли – счастье, здесь нет больше ничего, кроме бесконечных синих волн, которые раз за разом кокетливо приветствуют нас, отступают и милостиво возвращаются. А если есть еще что-то, так это острова, где царит вечная нежность и утренняя заря, и до них наверняка можно дойти по волнам, таким нежным, что могли бы нести искателей счастья. Но если бы мы прибыли на эти дальние острова, с их золотыми яблоками и лазурными гротами, нам не было бы там лучше, чем здесь, в этом спокойном краю, около этой белой таверны… Мы скоро уезжаем, и я не знаю, вернусь ли сюда когда-нибудь. Мне кажется также, что сейчас что-то заканчивается в моей жизни, и заканчивается хорошо, изящно, кокетливо, медленно, лениво, отступает, как эта волна, гребень которой только что разбился о скалу. Я полностью осознаю, что счастье тихо заканчивается. А тебе почему здесь нравится? Тебе тоже кажется, что здесь кончается земля, которую можно познать?

– Да, но у меня другие чувства. Мне кажется, что эта полоска земли, со всеми ее цветами и светом, – как будто перемирие в кровавой войне. Мы прибыли сюда по широким дорогам из страны заводов, и вскоре ласковое море отступит, начнется солнечный ужас; мне кажется, что ослепляющие белые полуденные призраки так же страшны, как мучительны блуждающие беловатые призраки наших туманов на