Читать книгу - "Крис идет домой - Ребекка Уэст"

она. – Вы думали, я отнесу их Крису? – она заломила руки, в дрожи тихого голоса проступила твердая решимость. – Как же я могу?

Я схватила ее за плечи.

– Зачем вам его возвращать? – сказала я. Можно было и раньше догадаться, что в ней кроется спасение.

Ее медлительный ум заработал быстрее.

– Либо мне вовсе не стоило никогда приходить, – и она продолжила с мольбой, – либо вам следует оставить его таким, – она спорила не со мной, а со всем враждебным рациональными миром. – Знайте же, я сомневалась, приходить ли во второй раз, ведь мы оба в браке. Я молилась, читала Библию, но все впустую. Пока не обратишься к Библии за помощью, и не замечаешь, как мало в ней толку. Но моя жизнь была нелегка, я всегда делала все возможное для Уильяма и знаю, что нет ничего важнее счастья. Потому я пришла. Если кто-то счастлив, нельзя этому препятствовать. Отпустите его. Видели бы вы, как он счастлив, когда бесцельно слоняется по саду! Мужчины любят сад. Он мог бы остаться таким. Так легко оставить все как есть, – но в голосе ее слышалось сомнение; она просила не только меня, но саму судьбу. – Вы же не позволите забрать его в психиатрическую лечебницу. Не будете препятствовать моим визитам. Другая бы стала, но вы увидите, что не она. Ах, просто оставьте его таким! Давайте начистоту! – она как будто вносила ясность жестами, какие я видела у извозчиков, что, сидя под навесом, распивают чай из блюдец. – Если бы мой мальчик был калекой (в действительности у него были чудесные ножки) и доктора сказали бы мне: «Мы выпрямим ноги вашего мальчика, но всю оставшуюся жизнь он будет испытывать боль», – я бы не позволила им и пальцем до него дотронуться. Мне казалось, я обязана рассказать, что знаю один способ. Наверное, было бы нечестно сидеть там и молчать. Так или иначе, я рассказала. Но нет, я не могу этого сделать! Пойти и положить конец счастью любимого. После войны и всего, что он пережил… И потом, ему бы пришлось туда вернуться! Я не могу! Я не могу!

Я испытала необыкновенную легкость. Все будет хорошо. Крис будет жить в нескончаемой радости юности и любви. Это счастье необратимо, как беды и потери; он обязан быть счастлив, как кольцо, брошенное в море, – обязано быть потеряно, как мужчина, чей гроб столетиями пролежал в земле, – обязан быть мертв. А Маргарет все продолжала говорить и раздражала самим допущением, что дело еще не решено.

– Я не должна этого делать, не должна же?

– Конечно нет! Нет! – в сердцах закричала я, но ее взгляд померк. Она смотрела через мое плечо на открытую дверь, у которой стояла Китти.

Та больше не держала голову с прежней гордостью, тени под глазами стали черными, словно синяки от ударов, и все ее очарование теперь выражало горе. На руках у нее сидела китайская собачка муфточка[19], которую еще недавно так обожали, а теперь – совсем забросили, отчего та скулила вслед каждому, кто проходил по коридору, в надежде получить хоть толику любви, а сейчас, радуясь неожиданной ласке, трепетала лиственно-бурым пятном на фоне белоснежного платья. Раз Китти остановилась и взяла одинокую собачку, значит, она испытывала глубочайшее несчастье. Зачем она поднялась – я не знаю, как и почему ее лицо исказилось от слез, когда она на нас смотрела. Вряд ли она хоть приблизительно догадывалась о нашем решении, ведь она и представить не могла, что мы можем выбрать любой путь, а не тот, который выгоден ей. Просто ей было невыносимо видеть, как эта странная, безобразная женщина бродит среди ее вещей. Она проглотила слезы и медленно, как собачка, поплелась по коридору.

Но почему Китти, самое неискреннее создание на свете, созвучное любому виду фальши, почему именно она одним лишь страданием каким-то образом вернула нас в действительность? Почему ее слезы напомнили мне о том, что я поняла давным-давно, но позабыла в своей оголтелой любви, – что мы должны испить горькую чашу до дна, иначе не станем настоящими людьми? Я знала, что человек обязан знать правду. Знала очень хорошо, что, став взрослым, нужно поднести к губам вино истины, пусть оно не сладко, как молоко, а крепко и обжигает губы, и причаститься реальности, иначе придется навсегда остаться маленьким и чудаковатым, словно карлик. Из жажды этой евхаристии Крис отстранил чашу лжи о жизни, которую протягивали ему белые руки Китти, и обратился к Маргарет с безмерным доверием, присущим потерявшему память. И отчасти по моей вине она забыла, что главная задача любви – сохранять достоинство возлюбленного, чтобы ни Бог на небесах, ни мальчишка, подглядывающий из-за ограды, никогда бы не нашли ни единого повода для презрения, и вот она вручила ему простенькую игрушку счастья. Мы совсем не думали о его будущем, с кощунственной небрежностью отнеслись к божественной сути его души. Ведь если бы мы оставили его внутри магического круга, то рано или поздно наваждение переросло бы в старческое слабоумие; тогда его радостная улыбка при виде Маргарет вызывала бы отвращение из-за обвисшего с годами рта; глаза бы уже не провожали его ласково, когда он уходил бы в лес полюбоваться первоцветами, а стали бы тревожно метаться – не заметил ли кто обезумевшего старика. Лесники любезно бы с ним разговаривали, и всякий раз, как он проходил по роще, они тихонько бы постукивали себя по лбу; гости вели бы себя тактично и развлекали его живой беседой. Он – развевающийся флаг нашей башни – стал бы для всей округи причудливым клочком сумасбродства, сдержанная музыка его жизни превратилась бы в дурацкое пиликанье в кустах. Он стал бы недочеловеком.

Я не понимала, как мне пронзить простодушие Маргарет этой последней изощренной жестокостью, и повернулась к ней, и принялась что-то бормотать. Но она произнесла:

– Дайте мне свитер и мячик.

Из ее глаз исчезла мятежность, уступив место мудрой покорности.

– Правда есть правда, – сказала она, – и он должен ее знать.

Я, ахнув, посмотрела на нее, хотя и не сильно удивилась; я так и знала, что она не сможет надолго покинуть трон праведности, и она повторила: «Правда есть правда», – грустно улыбаясь странному мироустройству.

Мы поцеловались не как женщины, но как влюбленные; думаю, каждая из нас обнимала ту частичку Криса, которую другая впитала своей любовью. Она взяла свитер и мяч, прижала их, как если бы это был ребенок. Подойдя к двери, она остановилась и прислонилась к косяку. Голова запрокинулась, глаза закрылись, рот искривился, будто проглотил