Читать книгу - "Крис идет домой - Ребекка Уэст"

Ни к чему были слова, когда днями напролет, кроме тех часов, которые с ним проводила Маргарет, он сидел на одном месте, словно слепой в ожидании, когда же его собственная тьма рассеется. Ни к чему были слова, когда он будто и не замечал наших цветов, зато хранил, пока вконец не завяли, те нарциссы, что Маргарет принесла из своего сада, больше смахивавшего на огород.

Китти лежала, как сломанная кукла, лицом в диван, безвольно свесив руку к полу, или покоилась на кровати с балдахином, из-под которого торчали только ноги в фантастических тапочках; и я старалась в эти дни сохранять, словно бессменное платье, то расположение духа, умиротворившее меня под конец поездки с Маргарет, – расположение к глубокой восприимчивости, когда напряженный ум останавливается на любом примечательном предмете, попавшемся на глаза, и я пыталась отождествить себя с его блеском и свободой от человеческих страстей. Это не значит, что я проводила время в восторженной радости; это значит, что я не раз подолгу стояла на дорожках Харроу Уилда, разглядывая тонкие узоры голых веток на фоне далеких облаков весеннего неба; холодный ветер пробирался под юбки и пронизывал до костей, но я боялась, что стоит шелохнуться и отвлечься, как я начну думать. В самом деле, горе – это вовсе не чистая меланхолия, как верят в юности. Оно подобно осаде тропического города. Кожа сохнет, в горле скребет, будто ты живешь в жаркой пустыне; вода и вино ощущаются как теплота, а вся еда – словно песок; другие раздражают; мысли терзают во сне, как комары.

Через неделю после моего путешествия в Уилд стон я пошла к Китти позвать ее прогуляться; она лежала, развалившись на подушках, и перебирала нижнее белье. С горечью отказалась от приглашения и добавила:

– Возвращайся скорее. Не забудь, доктор Гилберт Андерсон придет в половине пятого. Он – наша последняя надежда. И передай этой женщине, что ей тоже надо встретиться с доктором. Он сказал, что хочет поговорить со всеми, кого это дело касается.

Она продолжила уныло рассматривать нежные блестящие шелка, которые приносила служанка, – так спекулянт, который скупил за бесценок товар, не вызвавший спрос, смотрит на чертовски большой и чертовски невыгодный груз. Итак, я в одиночку вышла в этот погожий день; зима скрылась за далекими темными облаками, под которыми проносились быстрые потоки свежего воздуха, прорывались настойчивые лучи солнца, и в этом ясном сером свете всякий цвет казался резким и насыщенным. На южном склоне холма Харроу Уилд устроили загон для овец. Бледно-лавандовый плетень и золотистый покров соломы весело выделялись на фоне невзрачной зимней травы, а когда овец гнали наверх по дорожке за живой изгородью, их пугливое блеяние струилось по склону, словно шумливая река. Ряды голых вязов, затемнявших внизу равнину, создавали впечатление, что зима отхлынула, оставив здесь все по-весеннему неприглядным и переливчатым. Мне так понравился этот вид, что я открыла калитку, вышла за нее и села на вяз, который год назад вырвало с корнем во время сильного шторма, но он еще не уступил смерти и храбро украшал ветви багряными цветами.

Это меня тоже обрадовало, и я жалела, что не с кем разделить это бесхитростное представление нового сезона. По правде, я бы не хотела здесь оказаться с Китти; я нуждалась в других спутниках – Крисе и Маргарет. Крис, как обычно на досуге, когда любовался простором долины, высказывал бы мысли, которые вынужденно заглушал в обычные часы из страха – как бы они не заняли разум заместо дел, а Маргарет серьезно бы следила за ходом его рассуждений из-под тени широкополой шляпы, чтобы убедиться, что он верен себе; точно так хозяйка поглядывает на кастрюлю с молоком – как бы оно не убежало. Бесспорно, эти кроткие, вдумчивые люди были мне близки.

Меня внезапно пронзила ревность. Я испытала муку не из-за их любви друг к другу, а при мысли о тех предметах, на которые они смотрели вместе. Я вообразила белый боярышник у пристани между тополей, который они видели вдвоем пятнадцать лет назад на Монки-Айленд, и это было мне невыносимо. Представила, что сейчас они тоже могут восторгаться зеленой дымкой первых почек подлеска у пруда, и тут же соскользнула со ствола и быстрым шагом стала спускаться с холма. Рыжие коровы пили воду из пруда, окаймленного корнями ив; тощий жеребец скакал неуклюже, так как от земли шло тепло. Я обнаружила в полях ручей и пошла вдоль него, среди рощи он разросся до сверкающей запруды, по краям которой зеленели и желтели мхи; но этот вид не радовал меня, так как я на него смотрела в одиночку. Мне хотелось выразить отчаяние прыжком с высоты, я забралась на бугорок и рухнула лицом в палую листву.

Теперь я была окончательно отрезана от Криса. Раньше стоило мне на него взглянуть, и его золотистая щетина на щеках и морщина на загорелом лбу над густыми ровными бровями мгновенно внушали мне спокойствие. Но теперь я слишком усердно старалась его подбодрить, демонстрируя прямой невозмутимый профиль, увенчанный аккуратно горделивой прической, а не ту мрачную маску со слезами, которой он всегда опасался, и у меня попросту не оставалось сил радоваться его присутствию. Я говорила спокойным грудным голосом, лишенным признаков страданий; с глубоким интересом читала Country Life; большую часть дня не снимала замшевых перчаток с рук, которые так хотелось заломить; подолгу играла с собаками и носила самый плотный твид; притворялась, что едва заметная тяжесть черт вполне отражает мой характер. Чувство его присутствия охватывало меня, как прежде, только при встречах с Маргарет в холле, когда она приходила или уходила. Она сильно переменилась; в ее глазах сквозила легкая улыбка, будто она слышала издали отголоски знакомой песни. Ее неуклюжесть теперь смахивала на нерешительность – идти ли шагом или затанцевать под далекую музыку; а неопрятность уже не отталкивала, как и у ребенка, который так торопится на праздник, что не дает нянечке привести в порядок его платье. Она всегда протягивала руку в расстегнутой черной нитяной перчатке и говорила: «Еще один прекрасный день», – или застенчиво произносила, так как Китти по-прежнему ее избегала: «Надеюсь, миссис Болдри чувствует себя хорошо». Как только наши ладони соприкасались, он возникал меж нами – от нашего общего преклонения. Я ощущала грубую мужскую кожу и видела теплое сияние его золотисто каштановых волос; я думала о нем с тоской изгнанницы. Для Маргарет же это казалось призывом: она проходила мимо меня в сад, держала руки перед собой, будто несла невидимые дары, останавливалась на приступке французского окна и улыбалась себе, словно в глубине