Читать книгу - "Крис идет домой - Ребекка Уэст"

Маргарет не пошевелилась, она так и сидела, упершись в пол мысками тяжелых сапог. Доктор Андерсон всмотрелся в лицо Китти и с возгласом «Что ж, отлично!» плюхнулся в кресло так резко, что пружины взвизгнули. Маргарет с улыбкой обратилась ко мне:

– Да, пожалуйста, отведите меня в детскую.

Однако, пока мы поднимались по лестнице, я ощущала, что эта уступчивость вовсе не означает смягчения ее новой непоколебимой твердости. Само дыхание, которое до меня донеслось, когда я опустилась на колени перед дверью детской и стала возиться с позабытым замком, будто исходило уже не из ее прежнего тела, а из какого-то другого, более хладнокровного. Легко было понять ее мрачность, ведь всего через несколько минут ей предстояло выйти и произнести слова, что положат конец ее счастью, отнимут все дары, с таким трудом собранные ее великодушием. Что ж, иногда в жизни приходится так поступать.

Но едва дверь отворилась и обнаружила за собой пустое пространство, где в солнечных лучах танцевали пылинки, как в ней снова расцвела прежняя нежность. Она двигалась неторопливо, такая трепетная, чуткая, радостная, будто прелесть этой комнаты была для нее подарком. С детским восторгом протянула руки к стенам цвета сапфира и красочной росписи с птицами и зверями. Точно так же, подумала я, невеста обходит дом, который супруг втайне обставил для нее. Однако, когда она подошла к очагу и остановилась, убрав руки за спину, у к каминной решетки и обвела взглядом все изящные приспособления детской, призванные поддержать здоровье и интерес нашего невольного маленького гостя, стало ясно как божий день, что она мама, – и удивительно, как я раньше могла этого не замечать. Случалось, художники, державшиеся к земле так близко, что были способны узреть небесные видения, изображали в картинах Вознесения Пресвятой Девы женщин, которые действительно силой материнской любви могли бы привести в мир Бога. «Да будет жизнь!» – словно вопиют их парящие тела, и даже облака под их ногами обращаются в херувимов. Маргарет стояла неподвижно, сложив ладони под подбородком, чему-то слепо улыбаясь, и выглядела она точно так же.

– О, какая изысканная комната! – воскликнула она. – Только где же его кроватка?

– Не здесь. Это игровая. Детскую спальню мы не оставили. Теперь там просто спальня.

Ее глаза заблестели при мысли о детстве, где так много балуют.

– Я не могла себе позволить две детские. А для крошек это так много значит.

Она склонилась надо мной, когда я открыла оттоманку и стала перебирать одежду Оливера.

– Очаровательные детские платьица! Это она их сшила? Ах да, откуда у нее нашлось бы время, ведь надо и следить за таким огромным домом. А я не так уж сильно забочусь о нарядах малышей. Да и они сами от них не становятся счастливей. Это все только для виду.

Она подошла к лошадке и толкнула ее, раскачав призрачного ребенка. Залитая солнечным светом, она погрузилась в далекие материнские мечты и принялась мурлыкать какой-то нестройный мотив.

– Он был слишком маленьким для лошадки, – сказала она. – Наверняка, папа подарил ее. Я знаю. Мужчины всегда дарят подарки на вырост, они так торопят детей расти. Нам же нравится, когда они, наши любимые, взрослеют потихоньку. А где же его машинки? Разве он не любил паровозы? Ах да, конечно, он же их не видел. Вы так далеко от станции. Как жаль! Они бы ему понравились! Дик всегда так радовался, когда по пути из магазинов я останавливала коляску на железнодорожном мосту и он смотрел на проезжающие паровозы, – на мгновение ее омрачило огорчение оттого, что Оливер упустил эту маленькую радость. – Почему же он умер! Вы не перегружали его ум? Не рано ли стали учить его буквам?

– О нет, – ответила я. Мне не удавалось найти подходящую одежду. – Единственное, что нагружало его маленький ум, – это молитвы, которым его учила шотландская няня, но они не слишком его заботили. Он говорил «Иисус – добрый пластырь» вместо «Иисус – добрый пастырь»[17], потому что ему так больше нравилось.

– Подумать только! Они такие выдумщики! У него была шотландская няня. Говорят, они очень хорошие. Я читала в газете, что у королевы Испании тоже такая.

Она вернулась к камину и начала играться с безделушками на полке. Как ни странно, ее вовсе не интересовали мои поиски памятного наряда. Эта жизнерадостность, мерцавшая на верхушке ее омытой слезами непоколебимости, как огни святого Эльма[18] на мачте добротного корабля, убедила меня в том, что она все же чудаковата.

– Какие игрушки! Няня не разрешала ему брать все за раз. Она поднимала его и говорила: «Малыш, выбирай», – а он отвечал: «Пожалуйста, мишку, нянечка», – кивая на каждом слове.

В конце концов я нащупала нужную вещь. Странно, но я жалела, что нашла ее. Хотя это бы все равно случилось.

– Именно так он и делал, – сказала я.

Она коснулась лайковой шкурки заводной собаки и затряслась.

– Я думала, может, мой малыш меня оставил, потому что мне почти нечего было ему дать. Но если ребенок мог оставить все это!..

Она монотонно заплакала, как будто от постоянных рыданий по ночам слезы стали такой же непроизвольной реакцией на страдание, как стон: «Где же мой малыш? Где мой малыш?» Воздетые руки словно взывали к напрасной жизни, растраченной в этих стенах.

– Все вышло не так, – с мукой сказала она, и голос упал до священного шепота. – У каждого из них было только полжизни.

Мне пришлось ее успокоить. Не могла же она пойти к Крису и шокировать его не только новостями, но и своими страданиями. Я встала и протянула вещи, которые нашла в оттоманке и в шкафу с игрушками.

– Думаю, лучше всего взять что-то отсюда. Вот синий свитер, который он часто носил. Или красный мячик, которым они с папой играли на лужайке.

Ее жажда ребенка, которого не существовало, переросла в нежность к ребенку, который когда то был. Она задумчиво посмотрела на протянутые ей вещи, затем с теплом положила свою руку на мою.

– Вы выбрали как раз те вещи, которые он вспомнит. Ох, бедная вы, бедная!

Я поняла, что от нее готова принять даже жалость.

Она бережно взяла свитер и мяч, переложила их из руки в руку, приблизила к лицу.

– Кажется, я знаю, каким он был мальчиком – настоящим мужчиной с самых пеленок.

Она поцеловала их, свернула свитер, аккуратно положила мяч на оттоманку и сказала сквозь слезы:

– Уберите их. Мне они только для того были нужны. Я сюда за этим и пришла.

Я уставилась на нее.

– Чтобы представить сына Криса, – всхлипнула