Читать книгу - "Крис идет домой - Ребекка Уэст"

души лелеяла бесценную мысль: «Он здесь. Сад его хранит». Мое мгновение, моя краткая одинокая жизнь, заканчивалось чувством ревности – безобразным и безумным, как болезнь. Не было еще весны печальней.

Нас безжалостно отвергли, и ничто не могло облегчить нашу участь. Вероятно, вы думаете, что мы слишком много значения придавали обычному бреду безумца. Но каждую минуту дня, особенно в те тяжелые мгновения, когда он разгуливал по дому и саду с врачами, улыбаясь им вежливо, но безрадостно, отвечая на их вопросы с сухой учтивостью, почти как человек, который отваживает назойливого коммивояжера в курительной комнате отеля, мы убеждались: если сумасшествие означает чудовищные заблуждения о мире, то Крис сумасшедшим не был. Весь наш позор заключался в том, что он отверг нас, когда достиг чего-то более здорового, чем само здравомыслие. Благодаря потере памяти он одержал триумф над ограниченностью языка, из-за которой большинство людей не могут открыто говорить о душевных привязанностях. Если бы он сказал нам с Китти: «Я вас не знаю», – мы бы пришли в недоумение; если бы он начал объяснять подробней: «Вы для меня ничего не значите; моя душа далеко от ваших», – мы бы заплакали от его непреднамеренной жестокости. Но взгляд его был совершенно безразличен: во мне он видел забытую подругу по играм, а в Китти вовсе ничего не видел, только незнакомку, которая каким-то образом стала украшением его дома и распорядительницей его обедов, и этим он ясно указывал на наше место. И пусть оттого я и плакала, лежа на палой листве, вместе с тем я ощущала горькое упоение, всегда наступающее с обнаружением правды. Я испытывала рационально-холодную гордость за его отказ вспоминать благополучие зрелости и за его непоколебимое решение оставаться во временах первой любви, ведь это делало его намного разумнее всех нас, кто воспринимает жизнь как есть, забитую досадными пустяками. Я даже была готова признать, что раз он выбрал такую реальность среди всех бесчисленных проявлений мира и так ловко отыскал упавшую жемчужину красоты, значит, его дар раскрылся, чего я всегда и ждала. Только это не умаляло муки от того, что он исключил меня из своей жизни.

Я не могла об этом мыслить ясно. Думаю, вся наша трагедия заключалась в том, что, выражаясь языком духовным, вместе с Китти он отверг всех тех женщин, из-за которых тело побеждает душу, а вместе со мной – тех, кто примиряет душу и тело, заставляет их бежать вровень неторопливо, как пару хорошо подобранных лошадей в упряжке, и он отдал себя женщине, с которой всегда неприметно душа берет верх над телом. Однако я воспринимала это как чудовищную жестокость, которая виделась нагромождением катастрофических картин. Я представляла, что это происходит где-то за линией фронта, в конце прямой дороги, которая тянется вдоль растрепанных тополей между затопленных низин, чью блестящую гладь покрывает рябью мягкий тихий дождик. Там, за церковью, оставшейся без колокольни, стоит десяток жутких домишек: пятна голого кирпича, как язвы, виднеются из-под ободранной штукатурки, а непокрытые стропила торчат, как сломанные кости. Там все еще живут люди. Сгорбленная женщина сидит у двери замызганной хибары, перебирает какое-то грязное белье и машет голой рукой проходящим мимо солдатам. А в другом домишке – галантерея: с потолка свисают связки рыжего лука и пучки трав, в полумраке пахнет чесноком, жужжат мухи, которые не выводятся из французских деревенских магазинов круглый год, черная кошка сонно трется о дверной косяк. Тамто и стоит Крис, смотрит через прилавок на старика в рубахе, у которого в седой гуще бороды белеет шрам; улыбка старика одновременно и наглая, и добросердечная, он отталкивает запущенностью и восхищает своей олимпийской фигурой. Кажется, он и есть душа вселенной, все знает и всем пренебрегает, и для него я значу не больше, чем сгорбленная женщина с голыми руками у хибары по соседству. Крис облокачивается на прилавок, его глаза стекленеют. (Это его душа; а тело лежит под моросью на другом конце дороги.) Он смотрит на два хрустальных шара, которые протягивают ему крепкие и проворные руки старика. В одном он видит Маргарет, но не в ее плаще и не с трепещущими перьями, а преображенной в свете вечности. Туда он долго смотрит; затем бросает взгляд на другой шар, ровно настолько, чтобы заметить в его глубине, как мы с Китти гуляем в ярких платьях по нашим блистательным садам. Мы не преобразились, ведь мы такие, как есть, и нет в нас ничего больше. Вся правда о нас – в нашем физическом обличье. Он с восторгом глубоко вздыхает и протягивает руку к шару, в котором сияет Маргарет. Рукавом задевает другой и роняет на пол, где тот разбивается на тысячи осколков. Старик улыбается все так же нагло и добросердечно; ему я так же мало интересна, как и та женщина с голыми руками. Крис полностью поглощен выбранным хрусталем. Никто не оплакивает наш мир, который вдребезги разбился.

Я зарылась в палую листву, будто взаправду услышала, как раскалывается шар, и закричала:

– Гилберт Андерсон, Гилберт Андерсон просто обязан исцелить его!

Бог свидетель, не было никаких причин верить во врача, ведь за последнюю неделю уже многие его коллеги, лощеные, словно тюлени, с прилизанными волосами, в сюртуках, толпились вокруг Криса и смотрели на него с озадаченностью водопроводчиков. Их самым успешным предприятием оказался безрезультатный гипноз. Крис подчинился ему, как подчиняется добряк на детском празднике, разрешая завязать себе глаза, и под влиянием гипноза к нему вернулись память и характер поздних лет: он говорил о Китти с шутливой нежностью, присущей супругу-англичанину, и по-хозяйски смотрел на предметы вокруг. Но стоило его разуму выйти из-под контроля, как Крис показал, насколько они заблуждались, полагая, будто имеют дело с обычным нарушением нормального процесса, – он откинул это знание и закрылся от них глухой стеной решимости ничего не знать, еще более глухой оттого, что он ее не осознавал. Я смирилась с тем, что так будет всегда. Но в ту минуту я так отчаянно нуждалась в избавлении, так нестерпимы были все те фантастические картины, в которые мое воспаленное воображение обращало факты нашей трагедии, что я страстно, остервенело поверила в этого нового доктора. Я вскочила и ринулась сквозь ежевику к изгороди, что отделяла заповедник, куда я пробралась, от наших земель, не дав себе перевести дыхания, потому что упустила время: уже наступило четыре часа, и до прихода врача в полпятого мне еще предстояло отыскать Криса и Маргарет.

Свет сделался резче, пока я дремала, и потому родной любимый лес стал более густым, зловещим, тропическим