Читать книгу - "Крис идет домой - Ребекка Уэст"

Маргарет выглядели кошмарно; рядом с этой белоснежной нимфой, навеки невинной, обремененной лишь созерцанием красоты, ее увядшая кожа и страдальческий вид казались оскорбительны; рядом с этой вещицей, хладнокровной задумкой и досужим творением рук и фантазии, чье редкое мастерство вознесло ее до служения простым излишеством, вся Маргарет, которая лишь ненадолго оставила попытки совладать с нищетой и убогостью жизни, предстала мне как злокачественное пятно на теле прекрасного мира. Возможно, нелепо было расценивать эту гончарную безделицу как упрек знатной дамы, но дело в том, что эта-то безделица воплощала в миниатюре представление Криса о женщинах. Мы утончены под стать окружению, очищены добела от желаний или страсти, пусть даже благородной; наши головки старательно склоняются к белым цветам роскоши, плавающим в черных водах жизни, а других женщин он и не знал. Человек с такими вкусами не мог бы не содрогнуться при виде Маргарет. Я пила чай очень медленно, так как рисовала себе, что случится в следующие пять минут. Там, у пруда, он обернется, заслышав на тропинке ее тяжелые сапоги, и с одного взгляда оценит ее возраст, изношенную одежду, потрепанный вид, и встретит ее мрачной маской, тем самым безучастным лицом, которым он ответил на жалкую гримасу Китти прошлым вечером. Хоть я была склонна жалеть себя, я понимала, что ее положение будет в разы тяжелее; ведь гораздо хуже увидеть, как непременно увидит она, что огонь в его глазах сменяется любезностью – лучше уж вовсе никогда не знать в них огня. Он замешкается; она как нибудь по-своему беспокойно шевельнется и уйдет, безропотно и со слезами, как ей это пристало. Он вернется к своим мальчишеским играм с лодкой; я надеялась, что бурые воды не покажутся ему чересчур манящими. Она вернется в Марипозу, сядет на кровать и станет перечитывать его письма.

– А теперь, – бодро сказала она, когда я поставила чашку, – могу ли я увидеть Криса?

Она ни капли не сомневалась во всей затее.

Я отвела ее в гостиную и открыла французское окно.

– Идите мимо кедров к пруду, – сказала я, – он там занимается греблей.

– Как хорошо, – промолвила она. – Ему это всегда так идет.

Я окликнула ее и попробовала намекнуть, что их встреча может сорваться:

– Знаете, он переменился…

Она радостно прокричала мне:

– О, я то его узнаю!

Я поднялась наверх и осознала, что вот-вот упаду без сил; по правде, я так ощутимо ревновала к Маргарет, что почти заболевала. Но тут, в точности как уставший человек роняет ношу, которую хоть и считает ценной, но больше не может нести и минуты, мой разум восстал против дальнейших мыслей о них и обратился к восприятию вещей материальных. Я перегнулась через балюстраду и засмотрелась на красоту холла: на безупречную фигурку нимфы в круге черной воды, на бесподобный бело-розовый чинц Китти, на блестящую гладь дуба, на панели стен, где мельтешили отблески ярких красок. Я сказала себе: «Даже если все остальное исчезнет, всегда можно будет опереться на это», – и дальше я радовалась своей изысканной одежде, ровной коже, радовалась, что убранство коридора так нежно в синих сумерках, радовалась, что сквозь распахнутую вдали дверь струится свет, от которого ковер переливается небесно-голубым. Когда я заметила, что распахнута была дверь детской, а Китти сидела у окна в большом нянечкином кресле, меня уже не волновало, что так осунулось ее лицо, красиво оттененное бледным мартовским светом, или что напрашивались многозначительные выводы, раз она пришла в комнату своего покойного ребенка, хоть и не мыла до того голову. Я сказала твердо, так как она забыла, что мы живем в неприступной крепости благопристойной жизни:

– О, Китти, эта несчастная замарашка там, в саду!

Она уныло посмотрела в окно, и я проследила за ее взглядом.

Стоял один из тех тоскливых дней, столь обыкновенных для конца марта, когда сад выглядит хуже всего. Порывы ветра мешали параду солнца, лишали кедр гордо-непоколебимой синей тени, заставляли черные ели махать ветвями и затягивали небо ослепительно-серыми облаками, которые затушевывали краски крокусов. Прежние садовники установили скульптуры на лужайках и дорожках, большие тематические фигуры – тритонов, поросших мхом, или нимф с кувшинами, – чтобы те могли дать несколько очков саду в подобные дни, когда продуманный апофеоз цветника и величественных деревьев пропадает впустую. Но все равно в этом взъерошенном саду взгляд стремился к фигурке в желтом плаще, которая стояла неподвижно посреди лужайки.

Не понимаю, как Крис узнал, что она близко, однако он бежал по лужайке точно так же, как ночами в моих снах бежал по Ничьей земле. Я знала, что именно так, с закрытыми глазами, он будет бежать; я знала, что именно так он рухнет на колени, когда достигнет спасения. Я интуитивно угадала, что спасение – у ног Маргарет, еще до того, как она подхватила его под руки, но не в порыве страсти, а скорее так, будто желает вынести раненого из-под пуль. Но даже когда она подняла его голову к себе, главный вопрос оставался нерешенным. Я закрыла глаза и сказала вслух:

– Сейчас он увидит ее лицо и руки.

Я долго не смотрела в их сторону, а когда взглянула – они все так же стояли, обхватив друг друга. Ее объятия будто напитали его, и, отстранившись, он казался совсем окрепшим. Они стояли, переплетя руки, и смотрели друг на друга. Они выглядели такими настоящими, счастливыми! Затем, словно возобновив разговор, который прервал докучливый общественный долг, они снова сблизились и пошли в сторону леса, и ветви кедра покачивались над их головами. Китти душераздирающе зарыдала, а я подумала, насколько же Крис прав в том, что для любящих сердец так много вещей вовсе ничего не значат.

Глава 5

Когда Маргарет увезли на автомобиле, Крис пришел к нам в гостиную, постоял недолго в трепещущем свете огня и нерешительно произнес:

– Хочу сказать: я знаю, что все так, как надо. Маргарет мне объяснила.

Китти смяла шитье в белый комок.

– Полагаю, ты имеешь в виду, что теперь точно знаешь: я твоя жена. Я рада, что ты описываешь это словами «так, как надо», и благодарна, что наконец ты это признал, доверившись Маргарет. Любая жена сочла бы это поводом для гордости.

Ее ирония едва горчила, словно тминное семя, и позже она ни разу не достигала даже этой нижней планки жестокости; он принял этот душевный удар с опущенной головой, и она вдруг увидела, что здесь нет притворства и теперь их разделяет нечто непреодолимое, как смерть. В дальнейшем его действия не вызывали замечаний – только страдания.