Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

оставалось лишь внушать страх – нравиться кому-то я уже не мог. Возможно, даже отцу.

К концу дня во рту у меня всегда горчило, и я перетирал в руках пару листиков мяты, потом жевал. Часто я задерживался у киоска у Мирамаре[18], пил апельсиновую газировку и перечитывал список новобранцев-фашистов, которых на следующий день собирался заложить Тонетти или Бороде за трусость или отсутствие способностей. В первую очередь я отмечал тех, кто отпускал шуточки за моей спиной: новичка, назвавшего меня Малышом, двух подхалимов, которые переглядывались, когда я разглядывал прохожую, и остряка, спросившего, могу ли я также ударно жарить без дубинки в руках. Я презирал их и ненавидел. И чем сильнее я их ненавидел, тем сильнее они ненавидели меня.

В Доме Фашизма редко бывали девушки. Все были невзрачные, кроме одной, притягивавшей взгляды многих, особенно Пьеро Тонетти. Он был семьянином, но при этом важной шишкой в фашистской ячейке Триеста и почти всегда получал то, что хотел.

Сильвана была яростной фашисткой, и весной 1940-го регулярно появлялась на первом этаже Театра Верди, где мы обосновались: она приходила демонстрировать свою политическую преданность и упиваться взглядами товарищей. Ее бесило, что я не обращаю на нее внимания.

– Ты знаешь, что с такими глазами и такими светлыми волосами ты похож на киноактера? Вылитый Освальдо Валенти, мои подруги тоже так говорят, – повторяла она мне раз сто.

Она не давала мне покоя, крутилась рядом со своими жеманными речами о родине, брала меня под руку и под этим предлогом прижимала грудь к моему локтю. Когда она мне салютовала вытянутой вверх рукой, то всегда старалась, чтобы вырез платья раскрылся чуть побольше.

Однажды летним вечером гроза застала всех врасплох, и она напросилась проводить меня до мотоцикла. Я недавно раздобыл блестящий черный «гуцци». Она шагала в ногу со мной и несла всякую чушь о мужественности Муссолини, клянясь, что готова умереть за него. Дождь лил как из ведра, я устал, а Сильвана не умолкала.

– Давай еще немного пройдемся под дождем, – сказала она, когда мы добрались до мотоцикла.

Она тянула меня за руку, хотя я умолял отпустить меня домой.

Я был измотан и раздражен, мне хотелось спрятаться от этого ливня, напоминавшего мне побои тех крестьян и ту старуху, что не дала мне даже глотка воды. Я уже и не помню, в какую подворотню затащил Сильвану. Она попыталась закричать, какое-то время вырывалась, но я зажал ей рот рукой и почувствовал, как она сдается, застонав. Я оставил ее в полумраке, наконец-то безмолвную, и медленно побрел обратно к мотоциклу.

После того вечера ее больше не видели в Театре Верди, да и я туда не возвращался: они бы все состроили оскорбленные мины и начали возмущаться, даже такие, как Тонетти, кого я считал друзьями. Меня достало постоянное осуждение. Я оставался у Мирамаре. Там я проводил дни, сидя за своим столом, глядя на скалистые берега и белые южные бухты. На либеччо[19], гнавший волны к городу, и бору, уносившую их в море. Я даже не могу сказать, о чем думал все эти часы. Когда шум моря стихал, мне чудились стычки и потасовки за моей спиной. По ночам мне тоже беспрерывно снились эти звуки, или же я видел, как умираю от ножа молодого словенского националиста. Грубое и, как у меня, безбородое лицо, ледяные глаза, острый подбородок и усмешка бесшабашного юнца. Эти лица были не только в моей голове – они действительно мелькали у магазинов, на углах площадей, прятались у домов, жались к подворотням. Точно как я. Триест стал городом, полным подозрений и засад.

Пока однажды не началась война.

Часть вторая

Ничего, кроме дождя

– Назови имена тех, кого ты убил.

– Я не помню ни лиц, ни имен.

– Ты делал это за деньги?

– Нет. Это был единственный способ спастись.

Один

Война с Грецией была подходящим случаем сменить обстановку. Этого хотел я, этого хотел Тонетти.

– Исчезни на время с радаров, – сказал он мне, – и с моих глаз долой тоже.

Он сделал пару звонков, и, несмотря на слабую военную подготовку, меня записали добровольцем на фронт. Черная рубашка по-прежнему послужила бы мне защитой, позволяя не надрываться и без труда добиваться уважения. Я положил бы в карман солдатское жалованье, по возвращении все истории были бы уже забыты, и я мог бы снова заняться своими делами.

В начале ноября, в половине шестого утра, я вошел в здание вокзала. На улице еще стояла тьма, вокруг лишь мусорщики да такие же, как я, мужчины с опущенными головами и сигаретой во рту брели к площади Свободы. Под фонарями виднелись тени – тощие, сгорбленные призраки. Вход окружали военные грузовики.

На проверку документов ушло несколько минут, и вскоре я уже стоял на перроне, где холод пробирал до мозга костей. Нам выдали по стакану суррогатного кофе и по два ломтя черствого хлеба. Я снова вспоминал те утра с отцом, когда мы, уперев локти в стол, дули на чашку, едва глядя друг на друга. Я окунул твердый хлеб в кофе – скорее чтобы не выделяться, чем от голода. Мы были похожи на скот у кормушки – пустые взгляды, вытянутые шеи.

– Ты – Малыш, – сказал мне один в черной рубашке, разглядывая мои худые черты лица. – Я слышал о тебе.

– Меня зовут Маттиа Грегори, – ответил я и отошел.

К вечеру я присоединился к XXV батальону чернорубашечников из Монцы. Я знал капитана Паоло Гальярдо: привлеченный дерзостью наших отрядов, он провел несколько месяцев в Триесте после поджога отеля «Балкан». Несколько недель я провел в учебке: сбор вещмешка, установка палатки, чистка оружия, отдача и выполнение приказов… Потом, кое-как экипировавшись, на рассвете мы отправились в Бриндизи. На прощание Гальярдо вручил мне две пачки сигарет и новую черную рубашку, которую я тут же надел поверх старой. Железнодорожная поездка казалась бесконечной. Я смотрел в окно и отрывисто беседовал с Серджо Винко, солдатом на десять лет моложе меня, фанатичным фашистом и примерным семьянином. Он был уверен, что мы едем в Албанию координировать маневр, который без единого выстрела передаст Грецию в руки дуче.

– Нашими врагами там будут грязь и пыль, снег и комары, а не греки, – убежденно повторял он.

Мы прибыли на станцию Бриндизи еще в ночи. На перроне все потягивались и зевали. У меня ныли кости, тело одеревенело. Какая неразбериха… мулы, выгруженные из товарных вагонов, заняли весь проход,