Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

повадился охотиться за червецом кошенили. Ему не столько нужен тот древесный червяк, из какого получают натуральную карминную краску, востребованную в обиходе, сколько «охота» есть повод уединиться, переждать в полях накатывающий приступ контузии. На карминную краску есть спрос: ею окрашивают нитки, шерсть, ткани. Химики-любители в отделениях проводят эксперименты, примешивая в состав разные добавки и получая цвета от розового до коричневого и пурпурного, обходя лишь один цвет: красный. Тулубьев добывает червецов, а извлекать из них краситель, умерщвляя самок в керосине или кипятке, оставляет естествоиспытателям-«химикам». Над его «гуманизмом» отделенные посмеиваются, мол, не часто, но удивительные люди встречаются.

В изнуряюще знойный день Родион притащил жестяную банку с червецами, сегодня богатый улов и, значит, радость для «химиков». Встретивший Кострицын поздравляет, жмет руки, в свои худые жилистые пытается лодочкой взять ручищи Родиона. Обнимает глазами, ласковой улыбкой. Светится весь. И твердя: поздравляю, поздравляю, катает слезу в углу глаза, не смаргивая, хоть бы не заметили, что плачет.

Слеза так умилила Родиона, он обнял Кострицына, утешающе похлопал по лопаткам, не понимая, что за радость у того. Неужто речь о походе? И когда вокруг начала собираться стайка любопытных, тогда отпрянули друг от друга и спокойно тряхнули руки.

На следующее сдержанное «поздравляю, Тулубьев» Родион все же спросил, с чем же?

– Да как же? Она же нашлась! – победно сообщил Кострицын.

Тут уж сам Кострицын недоуменно уставился и засомневался. Стайка любопытных прирастала.

– Кто же? – спросил, смеясь глазами Тулубьев.

– Ммы… Ккто? Ккак кто??

Кострицын замычал, стал заикаться, никогда не заикаясь прежде. Его вдруг посетила невозможная, разрушительная мысль.

– Вы ггде были? Где вы были? – закричал он вдруг визгливо и обвиняющее. – Радио… леккция… письмо… что вы наделали… ффотограф… объявление…

Последние слова договорил тихо, так, что стайке пришлось прислушиваться. Тулубьев, не понимая, но вдруг испугавшись чего-то невозвратного, встряхнул Кострицына за плечи, забыв о всякой субординации.

– Да объясните же толком, какое объявление? Лекцию пропустил. Нездоровилось. В луга… ушел…

Кострицын опустил глаза, подбородок повесил. Так близка была радость, пусть чужая. Но радость из рода тех, что согреет многих, потому как надежду дает каждому. И вот. Тулубьев догадался, произошло для него что-то непоправимо плохое. И боялся спрашивать. Ждал. Стайка стала расходиться. Молчат. Мычат. Топчутся. И тогда Кострицын поднял глаза.

– Евгения Арсеньевна выступала по радио. Она в корпусе! В «Голом поле»! Объявил ее корпусной фотограф, мальчик. Она зачитала ваше к ней письмо. Сказалась женою. Ждала у театра миниатюр.

Тулубьев бросился к театру. Женою сказалась. Она, она, Женя! Кострицын едва поспевал за ним, на ходу крича: «В полдень было, куда вы?»

А с рейда отдавала отходные «Верона», удалившись от пирса на две мили. С берега пароходу махали белыми платочками. Радовались, потому как ждали своего корабля. Вот так когда-то и они. Вот так на красивой шхуне. Вот так и им махать станут белые платочки с берега «Голого поля».

1921–1922. Как в хрустальном гробу

Добежав до театра миниатюр, Тулубьев потерянно ходил на пустом месте: что же, неужто его обманули, разыграли, зло над ним подшутили? Спектакль окончен. Никого. Опустился на землю, хлынули слезы; за время изгнания и блужданий впервые заплакал, как в детстве от обиды. Настигший его, запыхавшийся ротный с багровым от бега лицом, видит вялое тело на траве, чуть в сознании. Зовет помощь, отливают тело водой. Родион, едва оправившись, придя в себя, просит склонившихся над ним разыскать мальчишку-фотографа. Но знающие отвечают, что того отправили на два дня по заданию.

Два дня тянулись как два года. Сегодня истекал второй вечер ожидания. А завтра наутро он расспросит, обо всем расспросит. Скучный тягостный вечер, надоевший путь покурить в тамбуре, в палате лазарета нельзя, палата одна – общий зал для лежачих и ходячих. Но это «покурить» единственное дело, подгоняющее время. Контузия снова дала о себе знать. Усилились боли. Глухота надвигалась и исчезала, когда придется. Загремел в полевой госпиталь. Свои отделенные навещали. В госпитале скучно, а главное, все время в голову лезут пустые мысли. А одна, не пустая, как буравчик сверлит мозг, сердце и душу – упустил, растяпа. Навсегда потерял.

Поднимая с пола валявшуюся картонку, Тулубьев ударился виском о косяк и не почувствовал боли. Он словно встал на колено у носилок на том фото. Перевернул оброненную кем-то карточку тыльной стороной, обратно лицевой, тыльной, лицевой. Карточка задрожала в пальцах.

– Фотографа, – прохрипел он, стянув ворот рубахи.

С коек близко от него услышали. Ребята, предвкушая нескучное, дружно поддержали: Фффотографа!.. Вскоре почти тычками, но добро и весело, ходячие подтолкнули к проходу парнишку с фотоаппаратом на ремне вокруг шеи.

– Вот унтер-офицер Тулубьев.

Лежачие зорко наблюдали, что будет: потеха или драма. Уставились друг на друга: глаза в глаза. Фотограф – смущенно под пытливым, пожирающим взглядом незнакомца. Вокруг затихли. Но Тулубьев обманул их ожидания. Обнял парнишку за плечи и поспешно вывел в тамбур. Кружок, разочарованно погуживая, распался.

– Твоя? – спросил парнишку.

– Нет, я холост, – откликнулся парнишка-фотограф.

– Карточка, спрашиваю, твоя?

– Моя. А я даже не хватился. Едва с дороги. По заданию ездил…

– Эта женщина… Откуда знаешь ее?

– Не знаю. В лазарете тут в долине «Роз…» Она была слаба и красива.

– Тиф? Умерла?

– Не думаю. Говорили, малярия.

– Имя, имя знаешь?

– Нет.

– Почему на картонке написано «Р.В.»?

– Вот какая история случилась… Я для нашего устного радиожурнала освещал обустройство госпиталя, как преотлично все устроено. Познакомился с одной сестрой милосердия из Перевязочного отряда Третьей пехотной дивизии. Курносая. Попросила оставить карточку на память. Сами знаете, господин унтер-офицер, здесь девушек мало, хотелось пофартить. Взял с собой камеру, английская, легкая. Вижу женщину на носилках в бреду, ее готовят к отправке на большую землю. Кто-то принес цветущий шиповник, вложил ей в руки.

– Дальше, дальше.

– Та курносая сестричка рассказала, что женщина попала через турок, в лихорадке бредила и бормотала родина, родинка, Родечка. Фамилию ее запамятовал, что-то с кабаном связано… с вепрем… Вот и подписал: Р – родинка, В – вепрь.

– Не может ли быть Вепринцева?

– Вот-вот. Вепревцева, Вепревцева. Я так запомнил. Знакомая ваша? А хорош снимок, да? Она словно в хрустальном гробу, свет и тени. И увядающие розы. Руки безвольные. Красивые руки.

– В гробу? Так плоха?.. Хоть бы выжила.

– Выживет, непременно выживет.

– Ну что же, прощай.

– А карточку-то отдадите?

– На, не теряй больше.

Сквозняк стукнул дверями за спиной фотографа. Надо возвращаться в палату. Но там любопытствующие. Двери вдруг снова распахнулись настежь и стукнули хлестко. Объявился тот же парнишка.

– Знаете что, ну