Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

поди же это ваша знакомая… Берите карточку. Хоть и жалко, а отдам. Курносая говорила, что женщина та приехала в «Голое поле» искать отца. И когда она бредила и стонала, то ей привели из Ударного полка фейерверкера. И вот удивительное дело, даже врачи поразились. Едва фейерверкер пришел, ну, отец ее, больная очнулась. Ей стали говорить, вот он, тот, кого вы искали, ради кого приехали – отец.

– И что же?!

– Они не узнали друг друга. Однофамилец.

– Благодарю за карточку, друг. Они и не могли узнать.

– Тут тайна, да?

– Как прозываешься, брат?

– Бомочка. Борис Брусникин, помощник Корпусного фотографа. Про Фёдорова слыхали? Фотографический Бог! Он сильно известный. И строгий жуть. Но мастер. Наш Фёдоров даже Изыди не боится. Даже самого Главнокомандующего может попросить встать вот так и вот так. Как свет того требует, так и поставит.

– Изыди, кто же? Не знаю.

– Поп наш, полковой. Ух, вредный. Как скажет, запрещаю тебе молиться!

– Запрещаю молиться?!

– Да!.. Но то за дело… Другой раз расскажу. Я в лазарет часто захожу. Однако сквозняки тут в тамбуре.

– А куда больных вывозили?

– Французы вывозили, союзники. Говорят, в Париж. «Верона» последней ушла.

– А что потом было? После фейерверкера.

– Мы разговорились, пока она в памяти. Искала не отца, а мужа. Фамилию его не запоминал. Но там в радиосообщении все записано. Номера и названия части она не знала, хотя уверена была, из «марковцев» он, значит, здесь в «Голом поле». Я предложил ей пойти в радиорубку, там объявить его поиск. Врач возражал… Ходить она не могла, слабая. Вам плохо?

– Говори, говори… сейчас пройдет.

– Врача убедили. Я к врачам знаете какой подход имею, ого-го! У меня дед профессор Психиатрической клиники в Москве на Матросской Тишине. Не приходилось бывать в сумасшедшем доме? Брусникин, слыхали? Жаль. Ну вот, она слабая, так с носилок в микрофон и говорила. Читала его письмо, такое трогательное, знаете, письмо… про зябликов. Говорят, дамы плакали. Я даже позавидовал. Там большая любовь. Таких всегда видно. А я вот ни разу не влюблялся. Ну, курносая не в счет. Слушайте, а я болван, какой же я болван! Вы?! Вас она искала?!

– Меня.

– Муж? Тот самый?..

– Тот самый.

– Так вы свиделись у театра? Я ей подсказал: назначайте у театра миниатюр. Это место все у нас знают, правда же? Скоро новую пьесу дают, из испанской жизни. Свиделись?

Тулубьев опустил глаза. Боричка прекратил расспросы.

– Вы приходите в Штабдив, как выздоровеете. Записи полистаем в радиорубке. Прощайте.

Карточка умостилась за пазухой, сердце забилось чаще – как будто шиповник в Женечкиных руках колол ему кожу. Как это было, когда? Как добралась? Сколько она здесь пробыла? Толком не расспросил. Голова гудела, не слушалась. Не работала так, как обычно. Почему тот парнишка встретил ее? Чужая голова. Будто не его голова. На носилках полулежа, в берете и кардигане, хрупкая, похудевшая. Надо запомнить имя: Бомочка, Боричка. Впрочем, фотографа в лагере не составит труда сыскать.

Карточка уводила его далеко от Галлиполи, в Москву, ко львам.

А теперь спать. Спать. И видеть сны о Париже.

На фотокарточках вся галлиполийская обыденная и строевая жизнь. Рослые сенегальцы с сережками в ушах и на мулах. Подъем по тревоге под оскалившейся щербатой луной. Кустарник с синими цветками, жаль, снимки не передают его запаха, а пахнет он шоколадом. Вот пехотинцы-дроздовцы, как прачки, полощут белье в пресной воде. А на мосту смена караула – редкий кадр. Снег на палатках – необычное обстоятельство для Галлиполи. Занятия рубкой в кавалерии. Очередь за хлебом. Очередь за одеялами. Остовы разбитых фелюг, как мертвые птицы на берегу. Детская елка на Рождество в греческой префектуре. Вот знаменитый матч, когда англосаксы не выдержали русского натиска. Вот генерал Врангель принимает парад. Групповой снимок казаков на фоне знаменной площадки. Младенцы в родильном приюте. Русская полуношница в греческой церкви. Счастливые школяры с пасхальными яичками, розданными на Пасху американцами. Крестный ход с хоругвями. Артиллеристы на маневрах, стреляющие ватой. Ординарец Главнокомандующего около мотоциклета. Генерал Кутепов в автомобиле. Два вестовых на велосипедах. Верблюды с переметными сумками. Деревня Галата с белой греческой церковью. Курносая сестра милосердия. Дрезина на дековильке. Мангалы, кофейни, фонтаны, развалины генуэзской башни… Памятник-пирамида из двадцати тысяч камней, сложенных руками изгнанников с надписью на русском, французском, турецком и греческом языках: «Упокой, Господи, души усопших! Первый корпус Русской армии своим братьям-воинам, за Честь Родины нашедшим вечный покой на чужбине в 1920 и в 1854–1855 годах, и памяти своих предков-запорожцев, умерших в турецком плену». Из двадцати тысяч камней. По одному камешку каждый положил.

Куда не достал взгляд фотографа? Бомочка, Борис Брусникин знает, фотограф в корпусе важная персона. Всякий хотел бы попасть в его камеру и остаться в истории, всякий стремится заполучить карточку и когда-то послать родным в Россию. Но Фёдоров – фотографический Бог корпуса – строго следит за постройкой аппарата перед мероприятиями и за расходом материала.

Когда важных мероприятий не намечается, помощнику «фотографического Бога» – Брусникину – дозволяется поснимать обыденную жизнь лагеря. Разрешается готовить радиолекции об истоках возникновения фотодела в мире. Радиосеансы собирают отзывчивую публику, иной раз счетом под тысячу слушателей. Мешают устному радиожурналу лишь ветер и поднимаемый им песок. Но с погодой не угадать, а радиосеансы имеют твердое расписание: понедельник и четверг в пятнадцать часов пополудни. Уже несколько тысяч снимков и несколько сотен негативов сдано Корпусным фотографом в Штабкор.

Фёдоров хоть и бранится, а за глаза называет Боричку основательным парнишкой с вполне интеллигентной физиономией, так доносят доброхоты. Боричка с Фёдоровым ладит, хотя и нередко получает нагоняи за «дерзости», вот как недавний, когда помощник влез на развалины башни снимать закат и, по мнению наставника, рисковал аппаратурой и жизнью. Да разве то риск? Боричка больше рисковал на войне, когда мальчиком-гимназистом сбегал из дому на фронт, когда участвовал в Ледяном походе Добрармии. Нынче бы дед не узнал своего внука-подростка в огрубевшем и коренастом галлиполийце с загорелой улыбкой. Ему, Боричке, себя самого, того, «довоенного», московского мальчика напоминает тщательно скрываемое от окружающих желание ловить бабочек. Там, тысячу лет назад в его гимназическом мире, все подряд увлекались энтомологией. А здесь, в отделении, за подобное увлечение можно заполучить прилипчивую кличку и насмешки. Потому в часы, свободные от проявки пластин или подготовки к лекциям, Бомочка уходит из лагеря в поля, прихватив с собой призматический «краус» – дедов бинокль; к отсутствию фотографа в расположении все давно привыкли: разъездная служба. А бабочек в голом поле несметное количество, редких видов. Поймав,