Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

поле образовалась проплешина с вкопанными в землю деревянными койками, столиками, скамьями и завалинками. Остов прошедшей жизни. Брошенное стойбище. Хребет вымершего мамонта. Островок спасшихся в кораблекрушении, живых, но погибших для мира. Все их мебельные интерьеры, плетни, скамейки казались с расстояния поломанными деревянными игрушками, забытыми в большой песочнице. Горы вскрытых консервных банок будут позвякивать на ветру, оплакивая отплывающих.

Погрузившуюся на крейсер «Клюбер» Инженерную роту вместе с Артполком и кавалеристами провожали дважды. Сперва с пирса и пляжной вышки махали «пиратскими» косынками вслед лодкам-перевозчикам. На берег высыпали из бараков и выстроились у кромки воды бойцы Технического батальона и юнкера, бросавшие в воздух фуражки. Отдалявшемуся французскому кораблю, снова в неизвестность увозившему намаявшегося русского человека, дружно кричали «ура».

Второй раз провожали, когда в сумерках у Галлиполи «Клюбер» на тихом ходу подошел ближе к берегу. С палубы виднелись знакомые городские домишки, генуэзская башня, зубцы дома Артшколы, мечеть крутящихся дервишей Текке, шпиль греческой церкви, дамба, мельница и вагонетки на «улице генерала Врангеля», а за всеми ними – сиреневые Дарданеллы. На берег высыпали греки, турки, сенегальцы и русские-галлиполийцы. С крыши Штабкора какой-то смельчак размахивает Андреевским флагом, и Тулубьев готов поручиться, узнает фигуру помощника фотографического Бога – Борички Брусникина. Теперь с крейсера несется троекратное «ура» навстречу белым платочкам дам, белым простыням в открытых окнах домов, белым косынкам сестер милосердия во дворе госпиталя. Так Галлиполи и «Голое поле» провожали Белую армию.

А когда ни за боль, ни за сладость прощания Тулубьеву не спрятаться, тогда снова встал в ушах дневной крик: «Ротный застрелился!».

От безостановочной в последние двое суток работы по свертыванию лагеря, от непонятной гаммы чувства отъезда: то ли облегчения, то ли разочарования и сосущей тревоги у Тулубьева, как и у многих, подкашивались ноги. Минуты передышки иногда становятся минутами осознания; в заботах прозрение не приходит. И на перекуре многие сердца сжались страхом близкой свободы. Свойство достигнутого желания.

Днем управив дела и проследив за погрузкой, штабс-капитан Кострицын исчез. В суматохе его не сразу хватились. А потом дозорный услыхал выстрел за дековилькой, в зарослях шиповника нашел холодеющее тело. При погибшем письмо домой в Александров и записка: «Передать унтер-офицеру Тулубьеву».

Алеша, Алеша, Алексей Никич, что же ты наделал? Ложись, солдат, на рогожку, ложись. Но тут и рогожки для тебя не сыскать. Вот прошел ты, солдат, свой путь земной. Отдохни теперь на земле, в земле. Но тут и земли твоей не сыскать.

Скукожилась жизнь-шагрень. Волны плескались о борт: зачем, зачем? Пошто? Рухнувшие надежды придавили? Разве глаза подчиненных упрекали в крахе тебя? И кому помог тем выстрелом? Никому из тех молодых, смотревших на командира, как на человека, который знает, куда ведет.

На палубе быстро стемнело. В конце лунной дорожки мертвело мутное лунное стекло. Морская гладь бликами словно разбилась на острые осколки. В трюм опускались люди с твердым намерением жить. Манерка в руках одного из них мигом опустела до капли. За помин души Алеши Кострицына. И этот истреблен большевиками. Еще одного героя убили.

Никогда больше не участвовать ни в одной войне. Не дай Господи.

1922. Двери Монмартра

Бульвары кривились фигурами стриженого кустарника. Двери Монмартра скользили мимо-мимо… От голода мутило. Заблудилась, нырнула в сырую арку, стошнило. Двое прохожих брезгливо отскочили. Женя хотела уехать из Парижа, куда была переправлена на переполненном беженцами корабле. Но через перебравшихся сюда фейерверкеров получила известие, что из Галлиполи следуют большие суда. И отовсюду: из Гавра, Марселя и Ниццы стекаются эмигранты в Париж. Надо выжить тут, сохраниться, чтобы потом на вокзале застать его не чаявшим ее встречающих глаз. Надо дождаться известий, кто-то же должен был видеть его в живых. Ожидание ее не знало времени. И ни разу она не пожалела об отъезде. Дома в России не осталось, чего жалеть. Жалела лишь о том, что не справилась, сдалась, слегла. Трудясь в стольких лазаретах на пути, осталась здоровой, а расхворалась, лишь достигнув цели – лагеря в Галлиполи. Ее недолгое там пребывание запомнилось полуобморочными видениями цветущего шиповника, фотокамеры, микрофона, в состоянии жесточайшей малярии и осложненной пневмонии, от которой вылечили лишь в Париже, в больнице для бедных Ла-Питье. После выписки из лазарета она ожидаемо оказалась одна в незнакомом городе, но «своих» узнавала по опущенным плечам и приметным узелкам в руках. Прохожие с узелками вместо кофров, ридикюлей или саквояжей попадались в людных местах. У нее самой имелся узелок беженца. С людьми-«узелками» иногда выходило разговориться, и тогда она узнавала, где дают бесплатный обед, куда придет следующее судно с русскими: в Марсель, в Гавр, в Ниццу. От «узелков» разузнала, как найти тумбу адресного бюро, в какую стекались сведения об эмигрантах, прибывших в город. Ее французский вполне давал возможность изъясняться, хотя слегка страдал в произношении. Люди-«узелки» мечтали раздобыть работу страховым агентом, тапёром, статистом в кино или на конвейере автозавода в Булонь-Бильянкур, на фермах в южном Тарн-и-Гаронн, но пока всё больше хватались за поденную подработку по раздаче рекламных листовок, посудомойщиками в барах или уборщиками в общественных туалетах. Все мечтали поселиться за городом в Борм-ле-Мимоза или Ля Фавьер, где складывались русские трудовые колонии. Кто-то пытался записаться на агрономические курсы в Монпелье, работать на виноградниках, иметь твердое жалование и добавок в виде вина. Но платные курсы оказались беженцу не по силам.

Почти трехдневные поиски адресного бюро ожидаемо не порадовали. Голова дамы в фетровой шляпке с бутоньеркой долго водила глазами по списку на букву «Т», но фамилии Тулубьев не обнаружила.

– Мерси, мадам. У вас чудесная бутоньерка.

В первые дни Женя старалась не отходить далеко от католической школы на улице Лоншан, где в приюте получила койку за шторой. Место для сна спокойное, но оставить вещи без присмотра невозможно. Сколько тех вещей: несессер с туалетными принадлежностями, белье, платье, сменные воротнички, шляпка, полотенце, дамское портмоне, мочесник со звездой Алатырь – а к вечеру все же руки тянуло. С каждым днем она делала все большие круги и отходила от улицы Лоншан дальше и дальше. Однажды на фонарном столбе отыскала объявление на русском о продаже вещей: «По смерти генерала от кавалерии Богуцкого продаются личные вещи – английская строевая шинель, генеральское пальто серого сукна, шашка с инкрустацией. Цены по договоренности на месте. Обращаться к жене покойного мадам Богуцкой по адресу: улица Этуаль, дом 31».

Шинель и шашка ей были не нужны, но шла по указанному адресу в подспудном расчете устроиться прислугой. На улице Этуаль такого номера дома и саму мадам