Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

молока. За отрез сукна на пошив военной формы выменивали по две больших банки мясных и рыбных консервов. А гимнастерку ношеную меняли на пять маленьких мясных банок и одну банку молока, новая же гимнастерка вырастала в цене. Зная о запрете командования на торговлю формой и казенной собственностью французский патруль пленил проштрафившегося и сдавал его русскому патрулю. С некоторыми французами удавалось завести приятельские отношения или кратковременные взаимовыгодные связи: шел обмен газетами, журналами, кожами, зажигалками, деревянными ложками, тетрадями, блокнотами, цепочками, одеколоном, портмоне и прочим мелочным товаром.

С турками, недавними врагами, не возникало столкновений и не ощущалось соперничество; здесь отношения строились на правиле «купи-продай» и тоже несли взаимную выгоду. С появлением русских провинциальный городок неузнаваемо изменился; у города появились несвойственные ему ранее привычки европейских столиц: засиживаться с утра до ночи в уличных кафе и вечерами фланировать по набережной. Дамы-гречанки гуляют в европейских платьях, турчанки закрыты чадрой до непроницаемости. Малыши-турчата теперь даже с сенегальцами пытаются заговаривать на русском, а сенегальцы изо всех сил стараются на русском же отвечать. А главное, французы и турки доставляют в гарнизон новости: большевистская власть шатается, в стране голод, разруха, эпидемии и притеснения, но Советы выстаивают. От подобных новостей лагерь входит в раж и бурлит возмущением, готовый к возмездию.

Тулубьев, прежде бывавший в городе по надобности и знавший лишь городские бани и базарную площадь, наконец наведался туда с Кострицыным. Дрезину вел ротный, как опытный водитель. Добрались благополучно, ни разу не сошли с рельс. Городок с черепичными крышами мелькал решетчатыми окнами турецких кофеен, зазывал лотками со снедью и веселил звуками фонтанов. Струи фонтанов перебивали струны лютней. Турецкие мальчишки, выучившие русские солдатские песни и поговорки, то и дело преграждали путь и выкрикивали: «Русский, карош, карош! Русский, купи, купи! Слово – серебро, молчание – золото, дай золото!» Самым примечательным местом в городе оставался мост через бурлящую Биюк-Дере, где в карауле попеременно стояли сенегальцы с серьгами в ушах или русские конвои.

В тот раз в городе, переходя из одного места в другое, за один вечер встретили французских матросов в беретах с помпоном, русского священника с наперсным крестом, испанских торговцев и муллу. Зашли в чайную, где отгорожен угол куафёра. Древний жест цирюльника: встряхнуть попону-простынь на виду у очередного клиента. Знак: тут дело чисто. Сейчас во всяком присутственном месте важно, чисто ли дело. Здесь за обман или оскорбление убивают. Горячее полотенце на лице, постригли, побрили – подзабытое удовольствие для Родиона. Ротный, подобревший и щедрый от гранатового вина, готов затащить друга в греческий бордель, возле которого стояла очередь мирно соседствующих мужчин: русских, сенегальцев, французов. Тулубьева вино не брало, настроение не приходило. От сытого и громкоголосого французского веселья воротило.

В городе Родиона потянуло домой, пусть дом – закуток в палатке на двенадцать человек. Потревоженная выездом на люди отстраненность указала ему на верность собственных догадок. Сквозь приподнятую завесу своего отчуждения он отчетливо разглядел, что жизнь ушла дальше, а они топчутся на месте: сидят или стоят в голом поле – это не важно. Важно, что их неудовлетворенность, желание мести – чувства ненадежные, на каких ничего не выстроить. Даже недосягаемые звезды надежнее планов мести и возвращения, потому что звезды всегда выходят на то же самое место. Среди пестрых красок, ярких запахов и громких звуков чужого города он вдруг ясно понял: разъедающая оставленность не придаст силы дивизиону. Их сидение или стояние бессмысленно. Они вытеснены. Их время не придет никогда. И по-прежнему мечтать о войне, о бойне, о возвращении с винтовкой под победный марш есть желание убить родину, не любить, а добить. И здесь они расходятся с Кострицыным, Алексей Никич полон планов удовлетвориться и никак не готов к жизнеперелому во второй раз.

Греко-турецкий город оправился от недавней войны и живет миром. А в русской душе поселилась война. И раздирание души, ее страдание неотомщенностью нужно принять за смысл большой, неиссякаемой, воскресаемой жизни? Принять за то, что мир от нас хочет? И если нужно убедиться, что сначала верил не в то, и поменять свою веру, то тогда надо встать над собой, содрать с себя кожу, кольчугу воина. Хотя кто ты сам, воин или беженец?

На обратном пути ротный слабыми руками держался за доставшуюся вагонетку, которая дважды сходила с рельс. Тулубьев набил шишек, Кострицыну – ничего. Воздух ночей полуострова свеж и тосклив. В лагере уложил Алексея спать в черную бурку, как в берлогу. И снова на воздух. Надежные звезды подвели – не вышли, щупальца маяка изредка прокалывало темень и трогало палатки. На дорожке к гальюнам никого, отсутствие очереди – редкий случай даже для ночи. Пробрался на ощупь до сарая с сортирами, опасаясь в темноте, как бы не угодить в дыру уборной. А едва справился с нуждой, ощутил чье-то близкое присутствие, на расстоянии вытянутой руки. Из тьмы на уровне глаз светились две белые точки, чуть ниже показалась и исчезла сверкнувшая перламутром влажная полоска. Послышался повторяющийся шорох, будто кто-то чиркает о кремень. И вдруг затрепетал огонек зубчатой зажигалки, осветив в сортирной тьме черное лицо сенегальца, перламутрово заулыбавшегося и произнесшего на ломанном русском:

– Се-режка!

Сенегалец любезно посветил к выходу. Оба, выйдя, одновременно глубоко вдохнули сырого воздуха, оставив за спиною тяжелое амбре общественного сортира. Взглянули наверх, низкое беззвездное небо. На смешанном французском и русском говорили о том, что сенегалец заплутал ночью со сна и зашел в чужой сарай. За такие проделки солдаты могли и накостылять, точно так и сенегальцы могли отлупить русского, пусть и по ошибке проникшего за их границы. Познакомились. Оказалось, Абу второй год служит стрелком во Французском легионе, а дома у себя работал на «арахисовой железной дороге» Дакар – Сен-Луи. Оба одного роста, одного года, они симпатизировали друг другу и могли стать приятелями, если бы не имевшиеся навязанные противоречия. Оба, не сговариваясь, решили не делиться ночной встречей у себя в ротах. Увидав же друг друга в следующие дни в гарнизоне, у дековильки или у пирса на берегу, приветливо махали друг другу рукою:

– Абу! Сережка!

– Друг! Ami!

И если поздняя осень тут затяжная: природа в зиму умирает мучительно долго, надрывая сердце пожухлыми видами и медленной потерей привлекательности, то лето в Галлиполи, как оказалось, приходит за один день. Однажды утром проснувшийся лагерь увидал вокруг себя красные брызги расцветшего мака, розовые пенки плантаций шиповника, неизвестный вид кустарника, за ночь покрывшегося, словно крошечные включенные люстры, желтыми лампочками-соцветиями, и на горизонте изумрудное море, потерявшее зимние серо-мраморные