Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

храбрую маленькую лодочку, поддерживаемую верой и надеждой, с экипажем из друзей и любимых на борту, мужественно встречающую лицом к лицу, казалось бы, непреодолимые препятствия. Когда я встала, чтобы пройти в кабинет, колени у меня так ослабели, что я боялась упасть, но врач улыбнулась мне.

– Все идеально чисто, – объявила она. – Никаких признаков того, что нам показалось при последнем обследовании. Вы излечились от рака.

Это, пожалуй, самые прекрасные слова в английском языке.

– Идите, – сказала врач, сжав мне руки на прощание. – Живите своей жизнью и будьте счастливы.

В тот вечер я разглядывала себя в большом, в полный рост, зеркале в номере лондонской гостиницы, радостно удивляясь тому, что шрамы стали почти незаметными, и думала о горшках, которые Эдди иногда лепил, а потом намеренно и аккуратно разбивал, чтобы заделать трещины с помощью расплавленного золота (и продать такой горшок гораздо дороже). В то время я считала его прием фальшивым и претенциозным, но теперь на многое начинаю смотреть по-другому. Кинцукурои – это название древнего японского искусства, которое учит, что разбитые вещи нужно не прятать, а с гордостью выставлять на всеобщее обозрение, потому что после пережитого краха они стали сильнее и красивее. Мне кажется, я тоже стала сильнее и красивее после всех испытаний.

Бледная полоска на пальце, на котором я когда-то носила кольцо Эдди, теперь почти неотличима от остальной кожи: корнуолльское солнце, море и радость многое изменили во мне. На другой руке я ношу кольцо из берберского серебра, украшенное маленькими кружочками и треугольничками: «Глаз куропатки – для красоты; нукат – для безопасности и уютного дома», – сказал Реда, надевая его мне на руку после своего возвращения из поездки в Марокко несколько недель назад.

– Это же не обручальное кольцо, правда? – спросила я – отчасти с тревогой, отчасти с надеждой.

– А это как сама захочешь.

– Давайте возьмем такси до деревни и обратно, – предлагаю я Оливии.

Она резко выпрямляется.

– Чепуха! Поедем на машине!

Я мягко напоминаю древней кузине, что у меня больше нет машины. Я не могу себе позволить прокат. Я работаю неполный день в колледже в Пензансе, преподаю искусство и фотографию, и еще даю частные уроки в деревне. Оливия учит меня фотографировать. Я восхищаюсь ее мастерством и памятью: ни то ни другое ничуть не угасло, несмотря на ее преклонный возраст. «Все дело в контрасте и кадрировании, – говорит она. – Фотограф рисует светом». Старая «Лейка» по-прежнему отлично действует: видно, что она сделана в другое время, не для нашего мира, где моральное устаревание заложено в проект. Мои студенты в основном пользуются цифровыми камерами; мне пришлось освоить много новых приемов, но я в полном восторге от тех экспериментов, которые мы проводим вместе со студентами, и от портфолио, которые при этом составляем.

Оливия ворчит:

– Да нет, я говорю – на машине. На «Flying 8».

Я ошарашенно смотрю на нее:

– Я же не умею на ней ездить!

– Зато я умею.

– Но, Оливия, дорога к гаражу…

– Позвони своему молодому человеку, – распоряжается она.

– Не думаю, что он только и ждет моих приказаний, – с мягким укором возражаю я.

– Звони давай.

Она настроена решительно.

Я ухожу с трубкой на кухню, подальше от ее ушей: у нее слух, как у летучей мыши.

– О боже, Реда, Оливии пришел в голову безумный план.

Он смеется, слушая мой рассказ, и говорит, что пригонит грузовик. Тогда мы все сможем поехать в деревню, если «старый танк» не заведется. Мы перебрасываемся еще парой слов, и я возвращаюсь к Оливии.

– Он уже едет.

– Кто бы сомневался.

Она складывает руки на коленях и улыбается, как сфинкс.

* * *

Путь через лес до гаража занимает у нас добрых полчаса. Оливия настаивает на том, чтобы одолеть его «своими силами».

– Я пока еще не умерла, – твердит она.

В одной руке она сжимает сумочку, в другой – трость. Реда поддерживает старуху за локоть: она не соглашается, чтобы ее несли. Я бегу вперед, открываю двери гаража, и вот она, «Flying 8», похожая на дракона, дремлющего в своей пещере. Я провожу рукой по ее сверкающему капоту. Это музейный экспонат, именно в музее ему и место.

Я открываю водительскую дверцу, Оливия тяжело взбирается боком на сиденье и закидывает в салон негнущиеся ноги. Она ждет, пока я усядусь сзади, а Реда ждет у входа, чтобы закрыть двери гаража, если окажется, что старая машина каким-то чудом еще на ходу. Оливия картинно тянет на себя шнур запуска: необычный механизм. Как я и ожидала, двигатель лишь слегка покашливает, а потом затихает.

– Вы уверены, что в ней есть бензин? – спрашиваю я.

– Конечно уверена. Если только кто-то его не украл.

Она снова тянет за шнур, и двигатель даже почти заводится, но потом глохнет.

Уже темнеет. Скоро начнутся фейерверки.

– Может, просто поедем на грузовике? – предлагаю я, но она отвечает:

– Не будь такой маловерной! – дергает шнур в третий раз… и вдруг двигатель оживает с рычанием, оглушительно громким в замкнутом пространстве гаража, а запах выхлопных газов становится почти невыносимым. Оливия включает передачу и едва не сбивает Реду, выезжая из гаража.

Он вскакивает на пассажирское сиденье, улыбаясь от уха до уха.

– Потрясающе! Вы потрясающая, Оливия!

Когда мы спускаемся по крутому холму в деревню, я вижу кривое отражение Реды в боковом зеркале: он весело крутит головой, сверкая зубами и глазами, хотя я знаю, что он готов в любой момент прийти на помощь Оливии, если та не сумеет вовремя затормозить или повернуть руль. Все, кого мы встречаем по дороге, улыбаются и показывают друг другу пальцами на красивый старинный автомобиль – не каждый день такое увидишь. Вот парковка – это, конечно, кошмар. В конце концов Оливия просто останавливает «Flying 8» у часовни и выключает двигатель. Когда я показываю на желтые линии, на которых мы стоим, она ворчит:

– Я всю жизнь здесь паркуюсь и не собираюсь на старости лет менять привычки.

Понадеявшись на то, что дорожный инспектор сегодня вечером будет занят чем-то другим, мы медленно бредем по маленьким извилистым улочкам к гавани, где собралась толпа на ежегодный фестиваль – люди в теплых куртках и шапках с помпонами, в парках и шарфах выходят из паба с напитками в руках и весело болтают. Вдали у военного мемориала я замечаю Рози, Джема и их сыновей. Джем сгорбился и похудел, Рози в длинном черном пальто – толстая, как бочонок, а сыновья одеты в свои вечные пуховики. С ними две женщины средних лет с одинаковыми прическами – их жены – и стайка детей-подростков. Эзра и Сол отделались самым легким наказанием за незаконную торговлю сигаретами. Тем, что дело против них рассыпалось, они во многом обязаны поведению Оливии и