Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

– Мне очень жаль. Это все, что мы можем для вас сделать. Хотелось бы больше… – Она опустила взгляд, собираясь с мыслями, затем вскинула голову и посмотрела ему в глаза. – Боюсь, все, что вы напишете, перед отправкой прочитают, и, если там будет что-то… неудобное, то, к сожалению, письмо могут отцензурировать или даже уничтожить.

Французский у нее был безупречный, очень четкий.

Заключенный – Хамид Меджани – кивнул.

– Я понимаю.

Она протянула ему один-единственный листок бумаги, ручку и чернила.

– И они будут смотреть, что вы пишете, – она указала на охранников, торчащих в дверном проеме. – Так же, как сейчас слушают.

Заключенный криво улыбнулся, и шрам на его лице коротко дрогнул. Потом он взял письменные принадлежности, очень старательно вставил перьевую ручку между большим пальцем правой руки и указательным, который не сгибался. Ему понадобилось некоторое время, чтобы найти удобное положение, затем он склонил голову над столом и начал медленно выводить слова, роящиеся у него в голове.

«Как ты там, моя дорогая Оливия? У меня все хорошо, или, по крайней мере, лучше, чем раньше. Правая рука зажила настолько, что я в состоянии написать тебе, и это большое счастье. Писать приходится быстро, времени мало, так что прости, если мое письмо будет слишком коротким и выразит лишь малую толику того, что лежит у меня на сердце. Дай Бог, чтобы однажды я смог написать тебе более подробное письмо в других обстоятельствах».

Он сделал паузу, прикоснулся пером к губам, уселся потверже на неудобном стуле и снова приступил к делу.

«Как ты наверняка поймешь по тому, как будет выглядеть это письмо, когда, иншаллах, оно до тебя дойдет, я сижу в тюрьме в Арзеве, в своей родной стране. Не могу рассказать тебе, как я здесь оказался, так что не буду тратить лишние слова. Просто знай, что я жив и что, пока я жив, я думаю о тебе.

Дни здесь тянутся медленно, и у меня много времени, чтобы думать и мечтать. И когда я мечтаю, я мечтаю о Корнуолле – о моей сине-серой стране, так не похожей на другую мою страну, красную – красную от глины, красную от солнца, красную от крови, которая льется здесь уже так давно. Надеюсь, цензура это не вычеркнет – ведь история всех стран кровава, не правда ли?

Я помню, как ты пыталась научить меня плавать в бухте под твоим домом, как мы сидели на солнце на ступеньках у ворот, ведущих к морю, скрытые от остального мира, и смотрели вниз, на чайку, парящую в воздухе, а по песку так же плавно скользила ее тень, падающая на пляж. Помнишь ли ты эту нашу с тобой волшебную минуту? Птицу, живущую одновременно в двух разных стихиях – в воздухе и на земле.

Вот так же и я сейчас: живу в основном в собственной голове, в своих мечтах. Я парю в небе Корнуолла, хотя мое земное тело заперто здесь. Я с тобой, моя любовь, в бескрайних голубых просторах моего разума: этого у меня никогда не смогут отнять».

Деликатное покашливание прерывает его размышления.

– Месье Меджани? Простите, пора заканчивать. – Женщина указывает на охранников, которые вошли в комнату. – Они должны отвести вас обратно в камеру, а мне нужно уходить.

Хамид морщится и быстро дописывает:

«Je t’aimerai toujours…»

«Я буду любить тебя вечно».

Затем он дует на бумагу, произносит над сохнущими чернилами молитвы, складывает листок и протягивает его женщине из Красного Креста.

– Я очень ценю все, что вы пытаетесь для нас сделать, – говорит он. – Но боюсь, мы – обреченные души.

Он видит, как ее темные глаза затуманиваются, и она часто моргает.

– Да хранит вас Бог, – говорит женщина, вставая. Затем отворачивается и быстро выходит из комнаты, а охранники приближаются к Хамиду, чтобы отвести его обратно в ад.

Глава 30

Бекки

Реда сначала читает письмо на своем безупречном французском, и я вижу, что его рука, обычно такая уверенная и твердая, дрожит. Он доходит до конца, и голос у него срывается. Затем он переводит письмо на английский для нас.

После этого наступает торжественная тишина, которую нарушает только Оливия, громко сморкающаяся в платок.

– Это была последняя весточка от него, – говорит она наконец. – Французские власти отправили Хамида в лагерь для военнопленных в Арзеве, недалеко от Орана. Международный Красный Крест переслал мне это письмо после того, как им удалось добиться официального посещения, но после этого я больше ничего о нем не слышала. – Она всхлипывает и смотрит в огонь. – Должно быть, он умер. Но теперь я уже никогда не узнаю.

– Ох, Оливия… – Какую боль бедная кузина пронесла сквозь все эти десятилетия. – Мне так жаль. Это прекрасное письмо.

Реда благоговейно складывает листок бумаги и возвращает Оливии. Та поглаживает его пальцами, а затем кладет обратно в сумочку.

– Я знаю, чем закончилась эта история, – тихо говорит Реда.

Оливия замирает.

– Откуда вы знаете? Откуда вы можете знать?

Реда отводит взгляд и смотрит куда-то вдаль.

– Хамид – герой нашей семьи.

Мы все смотрим на него.

– Вашей семьи? – переспрашиваю я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Реда смотрит мне в глаза. В лице у него каким-то непонятным образом читаются одновременно печаль и предвкушение чего-то.

– Я должен признаться, что оказался здесь не случайно. – И он объявляет всем присутствующим в комнате: – Хамид Меджани был моим двоюродным дедушкой: братом моего деда.

Оливия шумно втягивает в себя воздух. Реда берет ее за руку и накрывает ее ладонь своей. Поглаживает ее сморщенную старческую кожу большим пальцем так же нежно, как она гладила письмо.

– Простите, милая леди. Я не знаю, захотите ли вы услышать продолжение этой истории. У нее нет счастливого конца.

– Я должна. – Голос у нее дрожит от волнения. – Вы должны мне рассказать.

– Вы уверены?

Оливия кивает. Когда она вскидывает подбородок, становится виден призрачный профиль той девушки, которой она была когда-то – пылкой, талантливой, полной жизни.

Реда глубоко вздыхает и начинает свой рассказ.

– Мой дед – Омар Меджани, младший брат Хамида, второй с конца по возрасту. Оба они сражались за Национальный фронт освобождения, за независимость Алжира. Не знаю, насколько вы разбираетесь в политике Северной Африки, но французы в Алжире были не просто колонизаторами, а деспотичными хозяевами. Они правили железной рукой. В нашей истории было много зверств, много массовых убийств. Много крови. Война за независимость была жестокой. Хамид вернулся из Европы после Второй мировой войны в надежде на мир, на продолжение прежней жизни, но то, что он узнал, привело его в ужас. Его отец и брат