Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

Назим были убиты французами в отместку за нападения на европейцев в Сетифе, в Оране. Неважно, что они не принимали участия в беспорядках: они попались французскому патрулю в горах, где пасли свое стадо, и их казнили за то, что оказались не в том месте не в то время. Их тела повесили на местной деревенской площади, где их облепили мухи. Родным даже не позволили похоронить их по мусульманскому обряду.

И вот в такую страну вернулся Хамид. Он вступил в Сопротивление и очень быстро оказался в руководстве организации: он был храбрым и находчивым. Он командовал партизанским отрядом из Орана, и они совершили много дерзких вылазок, но в конце концов его предали, схватили и отправили в лагерь в Арзеве, откуда он и написал это письмо. – Реда глубоко вздыхает. – Возможно, не стоит слишком углубляться в детали того, что произошло дальше.

– Рассказывайте, – резко говорит Оливия. – Я хочу знать все, как бы мучительно это ни было. Я ведь годами пыталась его разыскать. Связалась с Красным Крестом, и они пытались его найти, но он исчез…

Реда медленно выдыхает, как человек, готовящийся поднять тяжкий груз.

– Мой дед Омар и наши кузены устроили отчаянный налет на лагерь для военнопленных. Они вытащили Хамида! Несли его на руках – ходить он не мог. Ему переломали ноги, а еще раньше руки… Если это лишние подробности, прошу меня простить. Французы очень плохо с ним обращались, и он был очень слаб. Они уложили его в тени кедра на вершине холма над морем, и он смотрел на голубое небо. По словам моего деда, он все время повторял одно слово: Оливия. Они думали, он говорит по-французски, что хочет оливок, и принесли ему оливки. И тогда – это вошло в семейную легенду – он сказал: «Я возвращаюсь в свой маленький рай, в Чайналс». И умер. Мне очень жаль, и очень больно рассказывать вам об этом.

Из глаз Оливии текут слезы, и когда я подношу руку к лицу, то чувствую, что моя щека тоже мокрая.

– Он рассказывал Омару о своей жизни в Корнуолле. Называл его самым красивым местом в мире. Говорил, что нашел там свою любовь, но никогда не называл девушку по имени, чтобы не повредить ее репутации, и так было до самой его смерти, – продолжает Реда. – Как и в письме, он много рассказывал о птицах, о волшебстве, но никогда не говорил ничего конкретного. Омар рассказал эту историю моему отцу, а отец мне. Люди из поколения моих родителей не путешествовали в другие страны, но в нашем поколении, моем и моего брата Мохамеда, все по-другому. Как только мы заработали немного денег, то поехали во Францию и там работали, пока не получили паспорта, – ирония судьбы, не правда ли? Та самая страна, которая угнетала наших предков. А потом мы поехали искать Корнуолл. Мы искали место под названием Чайналс, но никто о таком не слышал. Нашли Чиенхол, там тоже довольно красиво, но моря оттуда не видно, и нет никаких ворот, ведущих к тайной бухте. Но сами места нам понравились: дикие, красивые. А еще Мо встретил в Пензансе Амину и женился на ней – представляете, уехать на другой континент, чтобы найти любовь всей своей жизни – марокканскую девушку, выросшую в Корнуолле! Похоже, нас и правда сама судьба сюда привела.

А потом Бекки позвонила нам, совершенно неожиданно.

Он переводит взгляд на меня, но я не могу выговорить ни слова: ком стоит в горле. Оливия свободной рукой прижимает к глазам платок; даже Рози, кажется, растрогана.

– Ребекка, – тихо говорит моя кузина. – Наверху, в ближней спальне, под кроватью лежит картонная коробка. В ней альбом с фотографиями. Ты не принесешь его мне?

Я не смею признаться, что уже знакома с этой коробкой и ее содержимым. Я поднимаюсь наверх, вытаскиваю коробку, нахожу альбом, возвращаюсь и кладу его Оливии на колени. Она листает его, то грустно улыбаясь, то посмеиваясь про себя. Показывает Рози фотографии ее и Джема. Рози глядит на них, прищурившись, как будто не может поверить, что ее фото сохранилось и пролежало в альбоме больше полувека.

– День нашей свадьбы, – говорит она наконец. – Мы тут совсем еще дети.

Оливия теперь листает страницы все быстрее и быстрее. Мелькают Венеция и Париж, Рим и Флоренция. Дойдя до снимков, сделанных в пустыне, она останавливается. Реда слишком взволнован, чтобы сохранять вежливую дистанцию: он вытягивает шею. Когда Оливия переворачивает еще одну страницу, он придерживает ее рукой.

– Можно посмотреть?

Оливия поворачивает альбом к нему. На фотографии, которая привлекла внимание Реды, изображена семья в национальной одежде – кафтанах и головных платках: четверо мужчин, три женщины и несколько детей, некоторые у матерей руках. Все широко улыбаются, щурясь от солнца: безжалостный фотограф явно требовал жертв ради четкости изображения. Все, кроме одного мужчины с краю: он сидит в профиль, но я сразу узнаю в нем человека с той самой миниатюры.

– Когда это снято? – спрашивает Реда.

Оливия на минуту задумывается.

– Это было летом 1954 года. Боже мой, какая жара стояла! А я-то в твидовом костюме! – Она вынимает фотографию из клейких зажимов и переворачивает ее. В правом нижнем углу карандашом написано: «Уджда, август 1954 года».

Мог бы быть и 1854 год, думаю я, настолько эта картина вне времени.

– Всего за три месяца до начала войны, – говорит Реда, внимательно вглядываясь в лица. – Вот Хамид, – указывает он на мужчину с выразительным профилем, – а рядом с ним мой дед, тот, что самый высокий. Женщина рядом с ним – моя бабушка Хабиба, а ребенок у нее на руках – мой отец! А это… – он указывает на серьезную девочку с настороженными глазами, стоящую перед маленькой темнокожей женщиной на краю группы. Руки женщины заботливо – или властно? – лежат на плечах ребенка. – Это, полагаю, ваша дочь, ваша и Хамида.

Оливия тихонько вскрикивает. Затем качает головой.

– Нет-нет, вы ошибаетесь. У нас не было детей. По крайней мере, выживших, – мрачно добавляет она.

Но Реда невозмутим.

– Это моя двоюродная бабушка, Самира, – говорит он, показывая пальцем на маленькую темнокожую женщину. – Говорили, что она проклята и никогда не сможет иметь детей. Но потом случилось чудо! Однажды в деревню пришли двое мужчин и спросили о семье Меджани. Они принесли с собой письмо и младенца. Я видел это письмо – оно тоже стало легендой нашей семьи. Оно написано по-французски женщиной по имени Эстель Лево.

Оливия громко ахает.

– Так звали мою мать до того, как она вышла замуж за моего отца.

– Мне рассказывали, что под этим именем она сражалась во французском Сопротивлении в конце войны. Мужчины были ее коллегами – партизанами маки. Мадам Лево связалась с ними несколько месяцев спустя