Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

На светлых стенах, под новыми специальными светильниками, висят еще несколько картин Оливии – автопортрет из кухни, траулер, бороздящий сверкающее море. Смотрятся они как в настоящей картинной галерее – красивые, внушительные, задающие тон всему пространству. Я горда своим выбором и оформлением, однако Оливия, дойдя до последней картины, смотрит на нее недовольно.

– Я не хочу, чтобы этот мой старый портрет здесь висел, – говорит она наконец, глядя на черноглазую девушку. – Он будит тяжелые воспоминания.

«Оливия после предательства». Я мысленно ругаю себя – нужно было догадаться.

– Что бы вы хотели повесить вместо него? – спрашиваю я.

Ее взгляд уходит куда-то вдаль. Затем она пожимает плечами.

– Не знаю. Хоть что. Что-нибудь веселое.

– Есть еще… – начинаю я и осекаюсь, но все же заставляю себя договорить. – Я нашла наверху одну картину, которая будет здесь восхитительно смотреться.

Оливия подозрительно косится на меня, глаза у нее блестят. Затем они широко распахиваются, и я вижу: она догадалась, о какой картине речь.

– Роешься в моих вещах! – возмущается она.

– Она лежала на чердаке, а крыша протекала. Я и «Ворота к морю» оттуда унесла, чтобы они не пострадали. – Удобная полуправда. – Мне очень понравился тот портрет, который я нашла вместе с ней, – мягко добавляю я. – Краски, теплота… любовь.

Глаза Оливии сощуриваются, губы сжимаются.

– Я не знаю, какую картину ты имеешь в виду.

– Ту, с обнаженным мужчиной, – не удержавшись, поясняю я, хотя и понимаю, что ступаю на опасную почву. – На кровати, в спальне наверху… Вы расскажете мне, кто он такой… когда-нибудь?

Оливия устремляет на меня взгляд, полный боли, а затем хватает свою трость и быстро отходит в другой конец комнаты – так быстро, что я боюсь, как бы она не упала, но она останавливается у двери и, тяжело дыша, опирается на косяк.

Я перегнула палку. Я подбегаю к Оливии и беру ее за локоть. Вместе мы возвращаемся в гостиную, где она тяжело опускается на диван. Я сажусь в кресло и безуспешно пытаюсь придумать, как бы извиниться.

Тишина тянется бесконечно. Наконец Оливия спрашивает:

– Сардины у нас есть?

* * *

На следующий день я приношу Оливии чашку чая, чтобы разбудить ее. Я тщательно подготовила слова извинения и пообещала себе не мучить ее своими разглагольствованиями. Держа поднос с завтраком в одной руке, я стучу в дверь спальни, а затем открываю ее, надеясь, что кузина провела ночь с комфортом.

Когда я шагаю в ее новую комнату, Оливия как раз выходит из ванной. Волосы у нее обернуты яркой тканью, смотанной в большую луковицу-тюрбан. Вид у нее экзотичный, неземной. На мгновение я замираю в дверном проеме с подносом в руках, любуясь ею. Она улыбается – уже не так криво, как раньше. Некоторая асимметричность ее черт теперь кажется не столько признаком болезни, сколько проявлением характера.

Увидев, что я смотрю на нее, она поглаживает свой тюрбан.

– Это Хамид меня научил.

– Хамид?

– Тот мужчина с картины.

По моему телу пробегает дрожь. Я пересекаю комнату и ставлю поднос с завтраком на комод, пока не уронила. Оливия опускается в кресло, скрещивает босые ноги и смотрит на меня лукавым кошачьим взглядом. Нужно действовать осторожно: пусть она рассказывает мне то, что захочет рассказать, в своем темпе, в свое время.

– Вам идет.

– Вот и он всегда так говорил.

Я жду молча, чтобы не давить на нее.

Оливия отводит взгляд, делается задумчивой, а потом грустной. Я вижу, как она физически отдаляется от меня, словно вся уходит туда, в прошлое. Она пристально смотрит на свои руки – отекшие суставы, пигментные пятна, синие вены, извивающиеся под тонкой, как бумага, кожей, – как на чужие.

После долгого молчания она поднимает голову.

– Я очень его любила. Мы с ним создали свой маленький рай, тайный мир, как Адам и Ева до грехопадения…

– Ой, Оливия, как романтично!

– Его звали Хамид. Когда я впервые его встретила, ему было всего двадцать лет, и это был самый красивый мужчина из всех, кого я видела.

– И вы рисовали его только со спины? – улыбаюсь я.

Она цокает языком.

– Нет, конечно. Я сделала с него десятки рисунков карандашом. Были и фотографии.

Взгляд у нее задумчивый.

Я признаюсь, что в поисках ее пропавшего медальона перерыла весь дом, но этих портретов не нашла. Оливия вздергивает подбородок.

– Они все сгорели, – говорит она.

– Здесь? В доме? Тут был пожар?

– Зимой всегда что-нибудь да горит, – загадочно отвечает Оливия. – Только один я сохранила.

– А можно посмотреть?

Она отводит взгляд.

– Его уже нет.

– Можно спросить, как вы познакомились?

Я понимаю, что рискую перейти грань.

Оливия сжимает губы.

– Сначала завтрак. Что у нас есть?

Мы сходимся на яичнице-болтунье и тостах, и я иду на кухню их готовить, а заодно завариваю свежий чай, пока Оливия одевается, поскольку она категорически отказывается от любой помощи. По ее распоряжению я несу завтрак в гостиную и снимаю ткань с клетки Габриэля. Когда Оливия входит, теперь уже без тюрбана, с высушенными волосами, похожими на шелковистую белую пену, попугай прыгает вверх-вниз, блестя глазами от восторга, как будто возвращение хозяйки вдохнуло в него новую жизнь.

Я почти не могу есть от любопытства, но заставляю себя жевать и глотать, пока Оливия неспешно завтракает. Я уверена, что она нарочно тянет время: иногда она бросает на меня лукавый взгляд.

Наконец она складывает салфетку.

– Я никогда никому об этом не рассказывала, знаешь ли, – начинает она несколько воинственным тоном. – И тебе рассказываю только потому, что у тебя такой взгляд. Наш фамильный стержень. Взгляд женщины, которая никогда не сдается. Но это личное, понимаешь?

– Конечно.

Оливия откидывается на спинку кресла, держа в руке чашку с чаем, делает длинный глоток, а затем начинает свой рассказ.

– Это было во время войны.

Я не спрашиваю, какой именно: на обратной стороне картины с изображением обнаженного мужчины стоит дата: «1945».

– Хамид был интернированным и работал на ферме. Попал в плен с траулера, который подорвался на мине, – перевозил контрабанду, я думаю. Он был алжирцем, то есть не из наших врагов, но в то время достаточно было говорить с иностранным акцентом, чтобы угодить в лагерь для военнопленных. Так вот, он работал на ферме Робертсов: пленных тогда заставляли, знаешь ли. Рук не хватало, а стране требовалось столько еды, сколько удастся вырастить. На ферме работало несколько человек – без охраны, без ничего: здесь, на краю света, надобности в этом не было. Если уж ты здесь оказался, бежать некуда, разве что утопиться в море! – Она невесело смеется. – Но однажды ночью случился побег. Австрийский летчик с самолета, который разбился на поле возле одного из камней Суингейт-Стоунс… Ты когда-нибудь