Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

смешной! Что старая женщина может сделать другой старой женщине в общественном месте, на глазах у персонала и посетителей?» Но второй голос не сдается: «На этот раз она ее убьет, и ты не сможешь ее остановить! Уже поздно…»

Стуча каблуками, я пробегаю по коридору, потом по лестнице, потом по другому коридору. Обгоняю людей, передвигающихся медленно – на костылях, в инвалидных креслах, с ходунками. Дежурные с любопытством смотрят, как я проношусь мимо, но никто ничего не говорит. Больница – это театр человеческих драм, триумфов и трагедий: место, где большая часть человечества входит в этот мир и покидает его. Люди всегда спешат, когда происходит что-то важное – кто-то умер, кто-то родился, кто-то завис в мучительной неопределенности между жизнью и смертью.

Я открываю двери палаты Оливии и лихорадочно озираюсь. Все выглядит так, как и должно выглядеть в гериатрической палате: пожилые люди тихо лежат на чистых больничных постелях, спят или смотрят в пространство, некоторые беседуют с посетителями, а медсестры заботливо ходят от кровати к кровати с папками и тонометрами. Рослая светловолосая женщина катит тележку с чайником, чашками, блюдцами и печеньем. Какая-то старушка в первой палате пытается сорвать с себя одежду, упрямо, как маленький ребенок, сопротивляясь попыткам двух студенток-медсестер остановить ее.

– Не буду, не буду! – кричит она. – Отвратительное платье! Отвратительный бюстгальтер! Отвратительные трусы! – Она ловит мой взгляд. – Они пытаются меня убить, – сообщает она деловито. – Они тут всех убивают, но, если снять одежду, они не смогут до тебя дотронуться!

Я виновато улыбаюсь ей, затем медсестрам и прохожу мимо. Оливии нет на ее обычной кровати. Я стараюсь не паниковать: иногда пациентов переводят в другую, в зависимости от того, насколько они нуждаются в постоянном наблюдении. Я обхожу все палаты по очереди, стараясь не пялиться назойливо на пациентов, но вскоре становится ясно, что в этом отделении ее нет. Если только…

Я отодвигаю занавеску, задернутую вокруг последней кровати. Там Оливия: она лежит на спине с закрытыми глазами и сложенными на груди руками. Вид у нее спокойный. Но совершенно неживой! Меня охватывает ужас. Я подбегаю к кровати и хватаю старушку за руку.

Ее глаза широко распахиваются.

– А, это ты. – Она, кажется, не очень-то рада видеть меня. Высвобождает руку и делает такой жест, будто хочет меня прогнать. – Уходи – ты все испортишь!

– Что испорчу?

– Неужели непонятно? Я должна быть мертвой.

– Кузина Оливия, о чем вы?

Лицо у нее хитрющее.

– Я задернула занавески, когда смена закончилась. Новенькие увидят меня здесь и отправят в морг – или куда там сейчас отправляют в больницах. Оттуда я сумею ускользнуть и уехать домой на автобусе. У меня в трусах спрятана пятифунтовая купюра.

– Оливия! – Я зажимаю рот обеими руками, чтобы не рассмеяться. – Я так рада, что вы живы и здоровы, я волновалась за вас. Столько всего произошло!

Как же ей рассказать об Эдди, о его попытке украсть картины, и о такой мелочи, что за братьями Спэрроу охотится полиция, пограничная служба и береговая охрана, и еще об оползне? Придется объяснять, какие строительные работы ведутся в доме, – укрепление фундамента и бетонирование туннеля. Это будет иметь финансовые последствия: ходят слухи, что совет планирует укрепить весь склон холма, но, возможно, придется подавать заявление в страховую компанию, а я нигде не могу найти страховые документы.

Но самое важное – я должна спросить о скелете в туннеле.

Я помогаю Оливии сесть, подкладываю дополнительную подушку для поддержки и уже собираюсь затронуть эту щекотливую тему, когда раздается грохот и лязг и занавески раздвигаются.

– Добрый день, миссис Китто!

– Мисс! – рычит Оливия, когда женщина с тележкой просовывает голову за занавеску.

– Чашечку чая? – спрашивает она, не обращая внимания на это замечание.

Оливия неохотно признает, что чашечку чая выпить недурно.

– А вашей гостье? Хотите тоже чашечку?

– Нет, спасибо, – отвечаю я, и голова исчезает. Я уверена, что уже видела ее где-то раньше.

– Шоколадное печенье! – рявкает Оливия.

– Ох, простите, миссис Китто, – слышится уже лишенный тела голос. – Шоколадного сегодня нет. Как насчет заварного крема или печенья гарибальди?

Оливия ворчит, но в конце концов соглашается, что заварной крем тоже ничего. Я раскладываю ее откидной столик, беру чашку, блюдце и печенье у женщины с тележкой и уже собираюсь передать все это Оливии, когда мой нос улавливает слабый запах чеснока. Я подношу чашку поближе и принюхиваюсь.

– Я слышала, вы не хотите, дорогая, – говорит женщина, – но человек всегда может передумать, правда?

Я отбрасываю чашку, облив чаем все вокруг, в том числе и женщину, которая его принесла. Та подскакивает, визжит и отряхивается. На мгновение в палате наступает тишина, как будто звон разбитой чашки ознаменовал какую-то катастрофу.

– Зачем ты это сделала? – сердито спрашивает Оливия. – Я так хотела чая.

Но я уже хватаю «женщину с тележкой» за руку. Начинается потасовка, тележка катится по палате и врезается в стойку для капельниц. Срабатывает сигнализация, и на меня, откуда ни возьмись, со всех сторон бегут люди.

– Что здесь происходит? – спрашивает старшая медсестра, помогая подняться «женщине с тележкой», которую в суматохе эта самая тележка сбила с ног. Это никак не может быть Рози – женщина лет на тридцать моложе, и волосы у нее явно свои, хоть и плохо прокрашенные. Все смотрят на меня, как на какую-то серийную убийцу.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Я уронила чашку. Я такая неловкая! Прошу прощения. Как вы? – спрашиваю я «женщину с тележкой», а та смотрит на меня сердито, непонимающе.

– Вы бросили в меня чашку! – обвинительным тоном заявляет она и поворачивается к старшей медсестре. – А я только хотела помочь бедной старушке, миссис Китто. Ее особенный чай всегда поднимает ей настроение.

– Особенный чай?

Мои подозрения снова разгораются.

– Его для нее приносит подруга. Такая милая старушка… Вот в этом маленьком термосе…

Она указывает на термос с клетчатым узором, который катается по нижней полке тележки. Я наклоняюсь и беру его, натянув на пальцы рукав свитера. Женщина с тележкой кривится.

– Да он не горячий! – презрительно говорит она. – Термосы же так устроены – чай внутри остается горячим, а сам термос снаружи холодный.

– Очень умно, – говорю я. – Чего только не придумают.

Женщина пристально смотрит на меня.

– Надеюсь, вы его не разбили. Плохо придется человеку, если он выпьет чай с осколками стекла.

Старшая медсестра наблюдает за этой пантомимой, уперев руки в бедра и сурово хмурясь.

– Можно с вами поговорить? – спрашиваю я.

Глава 25

В следующий вторник раздается стук в дверь. Я открываю и вижу молодую женщину в темно-синей куртке, с папкой в руках. Она приветствует меня с решительной и деловитой вежливостью профессионала, который вынужден быть