Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

Или что с ними разобрались… – она проводит пальцем по горлу, – их боссы. Наркотики – опасный бизнес.

– Неужели?

– Все здесь знают, чем они занимались уже много лет. Откуда еще у них такие домищи? На честные рыбацкие заработки такие не построишь.

Я говорю, что не имею понятия, где они живут, и тогда женщина достает из-под прилавка свой айпад и в несколько нажатий открывает передо мной сначала красивое гранитное здание, окруженное прекрасным садом, – «там живут родители», – а затем фотографию гигантского архитектурного страшилища со стеклянным фасадом, которое, по ее словам, принадлежит братьям.

– Бог знает, сколько они заплатили местному отделу градостроительства, чтобы это протащить, – мрачно говорит она. – Мне так даже несчастные оконные рамы поменять не разрешили.

– Почему же никто их не сдал полиции, если это было так широко известно?

– Это местных-то? Мы здесь не доносим на своих, какими бы они ни были.

Неудачный выбор слов.

– К тому же семейка Спэрроу – страшные люди. Вы же не хотите проснуться однажды утром и увидеть свою обезглавленную кошку, висящую на двери, правда? Только к Джему это не относится – он нормальный. Жена его всю жизнь изводит.

– Рози?

– Если хотите знать мое мнение, она – настоящий мозг этой семьи. Но она не здешняя. Говорят, мать бросила ее во время войны и ее растила мисс Оливия, а потом мать мисс Оливии, пока не умерла. Такая трагедия: совсем молодая.

Вот это интересно! Я признаюсь, что ничего не знаю о матери кузины Оливии.

– Умерла вскоре после возвращения домой. Не помню, от чего – то ли упала, то ли еще что-то? В общем, несчастная судьба – умереть сразу после войны.

У меня так пересыхает во рту, что я едва могу ответить. Так вот о чем кричал Габриэль, а вовсе не о падении Оливии? Я расплачиваюсь за молоко и хлеб и спешу обратно к машине. У меня стучит в висках.

* * *

Я останавливаюсь у ворот дома Спэрроу и смотрю на него. Красивый четырехугольный гранитный дом похож на уменьшенную, более изящную копию Чайналса. Сад полон экзотических растений – тут и банановые пальмы, и древовидные папоротники, и юкка, и алоэ, и стерлиции, и эониумы, а между ними торчат нелепого вида статуи – терракотовый греческий атлет, целомудренно обнаженный, увенчанный лавровым венком; фламинго, осторожно ступающий по бетонному пруду, где на каменном листе кувшинки сидит огромная хохочущая лягушка; пара херувимов, присевших на корточки в розарии, – по их крыльям вьются лозы плюща; милый толстый дракончик смотрит вверх сквозь папоротники, будто выпрашивая еду. По обе стороны от входной двери сидят два рычащих каменных льва, которые больше подошли бы для огромного особняка.

Пробравшись через этот странный зверинец, я подхожу к входной двери. На ней нет ни звонка, ни дверного молотка, ни, насколько я могу видеть, отверстия для почты, а стекло в панелях укреплено с внутренней стороны железными решетками.

Я все еще в сомнениях по поводу того, стоило ли приходить сюда, тем более одной. Реда с братом заканчивает работу в Сент-Бьюриане, и я чувствую, что уже отняла у Реды слишком много времени, так что просить его пойти со мной было бы чересчур. Теперь я жалею, что его нет рядом. Но пришло время мне самой постоять за себя, он и так уже много для меня сделал. Он по-прежнему заходит под тем или иным предлогом – например, отдать мне свой мобильный телефон, чтобы сигнал у меня в доме ловился получше и я не чувствовала себя отрезанной от мира. Он показал старенькую «Нокию», которой собирался пока пользоваться, и ввел ее номер в «Гэлакси», который отдал мне. «Просто напиши мне, и я через десять минут буду!» Еще он угощал меня пирожными, испеченными Аминой, женой Мо, – каждое красиво оформлено и украшено глазурованным миндалем, похожим на драгоценный камень. Носил лакомства для Габриэля. Подарил мне свой хороший свитер: я не взяла с собой зимнюю одежду, а погода становится все холоднее. Нарубил гору дров, наколол щепок для растопки, повесил обратно картины, которые Эдди пытался стащить.

– Я могу остаться, – сказал он, когда я наконец вытолкала его за дверь. Остановился, сделав два шага по дорожке, и посмотрел на меня из-под густых ресниц. – С удовольствием.

В голове у меня одна за другой всплывают картины: мы вдвоем, голые, одетые, смеющиеся, серьезные… Соблазнительные картины. Пугающие картины. Но пока еще слишком рано. Слишком много всего произошло. Нужно время, чтобы у меня прояснилось в голове и в сердце.

Как бы то ни было, я теперь сплю в его свитере. В волокнах шерсти остался слабый запах его тела – чуть-чуть пряный, чуть-чуть мускусный. Последние несколько ночей я спала как убитая.

Я резко стучу в дверь и тут же делаю шаг назад, чувствуя себя непослушным ребенком. В доме нет никаких признаков жизни. Я уже собираюсь уходить, когда дверь внезапно распахивается.

Джем стоит на пороге в темноте.

– Что тебе нужно?

Он говорит грубо, но скорее с любопытством, чем с враждебностью. Я и за враждебность его не виню: в конце концов, я оказалась врагом его семьи, приехала из Лондона и вмешалась в их дела, которые шли так гладко не один десяток лет.

– Мне нужна Рози, – говорю я прямо, с напускной храбростью.

– Ее здесь нет, – коротко отвечает он. – Уехала за покупками.

Я задерживаю дыхание.

– В «Уэйтроуз», – добавляет он. – За продуктами и прочим.

– Что ж, ладно. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти. – А я и не знала, что здесь есть «Уэйтроуз».

– В Труро.

По моей спине пробегает холодок.

– Может, в Трелиск заглянет на обратном пути.

– Вашего отца навестить?

Он смотрит на меня.

– Мой отец умер тридцать лет назад.

И закрывает дверь перед моим носом.

Все мои страхи словно кристаллизуются, налетают на меня одним ледяным порывом ветра, я разворачиваюсь и бегу вниз по ступенькам, как будто за мной гонятся все каменные чудовища.

* * *

У «клио» двигатель объемом в один литр, и сама она знавала лучшие времена. Меня обгоняют одна машина за другой, даже на пятой передаче и с акселератором, вдавленным до упора. К тому времени, как я застреваю в пробке на кольцевой развязке Чивертон, воздух в салоне звенит от всех известных мне ругательств и еще нескольких сложных конструкций моего собственного изобретения.

Дальше машины по дороге в Труро еле ползут, рыча на каждом светофоре. Когда я наконец останавливаюсь на перекрестке у больницы, я уже вся в поту. Всю дорогу у меня в ушах звучат два голоса: один спокойный и рассудительный – мой обычный голос, когда я не в стрессе, а другой совершенно безумный, как крик Габриэля. Первый говорит: «Не будь