Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

мама была на свадебных фотографиях. Нить порвалась, драгоценные жемчужные бусины раскатились по полу и по лестнице. Когда Мэри отказалась их собирать, Оливия дала ей крепкую затрещину – наутро девчонка пошла в школу с синяком на щеке, даже холодные компрессы не помогли.

На следующий день Оливия стала убирать комнату Мэри и обнаружила сокровища, спрятанные на дне ее шкафа: украшения и флаконы с духами, коробки из-под сигарет, цветные карандаши, чулки, ленты, серебряный свисток, рыболовные блесны, которые отец делал своими руками, старые фотографии каких-то незнакомых людей, сувенирные полкроны, иностранные марки, коробки спичек и ее любимый мастихин. Оливия унесла все это вниз и разложила на обеденном столе. Вещи заняли его почти целиком. Когда Мэри вернулась из школы, Оливия поманила ее в дом.

– Думаю, я должна позвонить сержанту Ричардсу, – мрачно сказала она, пока девчонка пыталась вырваться из ее рук. Тут уже были и слезы, и показное раскаяние. Но в те же выходные у Оливии пропало несколько альбомов. Мэри вернулась домой только к ночи. Оливия услышала шаги на скрипучей лестнице, а потом дверь ее комнаты тихонько открылась и закрылась. К тому времени ярость Оливии уже улеглась, однако она испытала некоторое удовлетворение при мысли о том, что девчонка, очевидно, легла спать голодной.

С тех пор они жили в состоянии постоянной войны, ожидая друг от друга худшего. Оливия знала, что Мэри за ней шпионит, пытается найти какую-то зацепку в противовес ее угрозе поговорить с сержантом Ричардсом. Поэтому они всегда держали дверь в запасной комнате запертой, а любви предавались, когда Мэри была в школе, или глубокой ночью, прикрывая друг другу рты руками (глаза Хамида сияли темными полумесяцами над бледными пальцами Оливии). Но все равно пружины кровати скрипели, и им часто приходилось прерываться. Тогда они лежали на спине и беззвучно смеялись в темноте, а потом доводили друг друга до удовлетворения с помощью пальцев и языка.

– Что ты будешь делать после войны? – прошептала Оливия, и ее слова повисли в ночном воздухе. Она слышала по радио, что союзные войска продвигаются вглубь Германии, осаждают Берлин. То время, когда вокруг шла нормальная жизнь, уже вспоминалось с трудом, – когда началась война, Оливия была еще ребенком, и воспоминания о мирных годах складывались из каких-то разрозненных картинок. Вот пикник на пляже с родителями – они лежат на прогретом солнцем мелководье в Порткерноу, слушая плеск и шум воды; вот отец мчится по узким улочкам с опущенным верхом в той машине, которая у них была до «Flying 8», и мама сжимает в руке шелковый платок; вот она, Оливия, субботним утром идет в кинотеатр «Савой» в Пензансе – смотреть мультфильмы со школьными приятелями; вот покупает мороженое в «Джелбертс» по дороге домой. Эти воспоминания уже окрасились в оттенки сепии, как на старых фотографиях. Они были из другого мира.

Хамид долго молчал, а потом вздохнул.

– Уеду домой, в Алжир.

Это был тот самый ответ, которого Оливия боялась. Она знала, что он так скажет, что он должен так сказать – и сделать, – но вытесняла эту мысль на задворки сознания. Война была как остров в потоке времени, а они на нем – счастливые робинзоны.

– А ты не можешь остаться здесь? Когда опять начнется нормальная жизнь, все будет иначе.

– Они думают, что я убил эту девушку.

– Но ты же не убивал!

– А как мы докажем мою невиновность? Тут еще Михаэль…

Оба подумали о теле, захороненном в туннеле.

– Это была самооборона, – сказала Оливия. – Вернее, ты спас меня от него.

– Кому скорее поверят – девятнадцатилетней девушке и беглому заключенному или фермеру и всем его работникам? Мне придется уехать, Оливия. Выбора нет.

– Я хочу поехать с тобой, – прошептала она.

Он рассмеялся.

– Коз пасти?

– Ты же работал в городе. Мы могли бы пожениться, и я бы тоже работала в городе. Может, мадам Дюшан захотелось бы иметь английскую компаньонку?

Она отчаянно пыталась построить для них альтернативное будущее, несмотря на ревность к француженке, которая грызла ее сердце.

– Давай не будем сейчас об этом говорить. – Хамид повернулся к ней лицом и погладил ее по щеке. – Не пытайся жить завтрашним днем, chérie.

Бывали моменты, когда его философская натура приводила Оливию в ярость, моменты, когда становилось слишком очевидно, что они из разных миров. Она отстранилась, а затем перевернулась на бок, спиной к нему. Горячие слезы сочились в хлопковую наволочку, а она боролась с желанием завыть в темноте во весь голос. Когда боль немного отступила, Оливия почувствовала потребность уткнуться лицом в грудь Хамида, чтобы ощущение его близости и запах его тела стерли надвигающийся ужас потери. Но она чувствовала его напряжение даже на расстоянии: тело Хамида стало жестким, неподатливым, как будто он так выражал свое недовольство ее выплеснувшейся страстью и своей беспомощностью в этой невозможной ситуации.

* * *

В тот вторник Оливия сидела в столовой с включенным радио и в полном отчаянии пыталась залатать пару носков, когда раздался знакомый голос Уинстона Черчилля. Оливия не вслушивалась, пока он перечислял бесконечные иностранные имена генералов и маршалов авиации из высшего командования и экспедиционных войск. И только когда он произнес: «Боевые действия официально прекратятся через минуту после полночи сегодня», начала понимать, что это значит. Деревянный гриб, на котором она штопала, выскользнул из рук и покатился по полу. Премьер-министр продолжал: объявил о безоговорочной капитуляции Германии и победе союзников в Европе. «В конце концов, – заявил Черчилль, – практически весь мир объединился для борьбы со злодеями, которые сейчас повержены… Война с Германией, таким образом, подходит к концу».

Оливия долго смотрела на свои руки. Затем она бросила носок и босиком выскочила на улицу. Над головой висели тучи, трава была влажной от недавнего ливня, после которого небо даже еще не прояснилось. Оливия побежала через сад к Хамиду, который чинил улей. В ней боролись противоположные чувства. В груди поднималась и нарастала радость – они победили! – и одновременно тяжелым грузом оседал страх.

Хамид выпрямился, услышав ее гулкие стремительные шаги, и поднял инструменты, словно готовясь к атаке. Увидев, что это Оливия, опустил плечи и улыбнулся.

– Куда так спешишь? – крикнул он, но, когда она подбежала ближе, разглядел выражение ее лица. – Что случилось? В чем дело?

– Война! – крикнула она. – Война кончилась. Германия капитулировала.

Хамид прижал ее к себе, чувствуя, как все ее тело сотрясают рыдания.

– Но это же хорошо, разве нет? – спросил он, уткнувшись лицом в облако ее волос. – Это хорошо, chérie.

– Я знаю! – прорыдала Оливия, но слезы по-прежнему лились ручьем.

По всей Европе будут ликовать и праздновать, подумала она, только не здесь, где они застыли вдвоем