Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

Или забежал так далеко, что не слышал Кузьму, или откуда-нибудь из укрытия приглядывался к Игнату.

– Пришел я, – стал рассказывать Кузьма, – выбрал лесину. Думаю, дай я ее подрублю, пока Игната нет. Только это примерился топором, слышу, кто-то меня окликает: «Кузьма, слышь-ка, Кузьма!» Оборачиваюсь – никого! Что такое, думаю, показалось, что ли? А из кустов опять: «Кузьма! Подойди-ка сюда!» Я, парень, даже оробел. Опять про лешего вспомнил. Накликали, думаю, мы его на свою голову. А сам виду не подаю, стою, топоришком покачиваю и отвечаю: «Чего шумишь-то, тебе надо, ты и подходи». Ну он там пошебуршал в кустах и вылезает. Мать ты моя, и правда как леший. Грязный весь и оборванный. Я, веришь, тягу хотел задать. А он упреждает: «Ты не бойся, я тоже солдат». Вижу, верно: у него на плече один погон болтается с четырнадцатым номером. Ну подошел он, разговорились; оказывается, бежал он из четырнадцатого батальона. С унтером там подрался… А тебя, брат, как подвело, – сказал он вдруг Игнату. – С лица сразу сдал и под глазами вон сине… Да вон он вылез, Михайло-то.

Озираясь по сторонам, к ним нерешительно подходил Михайло Лапоть.

– Ты как узнал, что меня Кузьмой зовут? – спросил у него Сидоров.

– Я за вами давно смотрю. Ну, слышал, что вы тут балакали.

– Вот дурень, – сказал Кузьма Игнату, – он тут одной рыбой да ягодой питался. И сухари из землянки это он утянул, ну, кисет мой тоже… Как же ты дальше решил? Что делать-то думаешь?

– Не знаю, – потупился Михайло. – Пока лето, буду тут возле вас, а как зима привалит, придется объявиться.

– Запорют тебя.

– Запорют, – согласился Михайло.

– Вот голова пропащая, и что с тобой делать?.. А ты, Игнат, и не ел, поди?

– Да когда же… – ответил Игнат.

– Тогда ступай в лагерь. Капитан велел тебя сегодня не трогать. Ты пойди прихвати свой завтрак и сюда. Похлебаете с Михайлом.

Игнат сходил в лагерь, принес полный котелок каши, солдаты на кухне, зная о его беде, удружили, а за это время Кузьма и Михайло свалили дерево и принялись за новое.

– Он не только изголодался тут, а и по работе соскучился, – сказал Сидоров. – Загонял уж меня. Ну ешьте, а я покурю.

За едой Лапоть рассказал, как сманил его староверческий поп бежать на реку Бурею. Плыли они только по ночам, чтобы не попасться никому на глаза, а днем отсыпались, вытащив на берег лодку и спрятав ее в кустах. Питались рыбой, какая попадалась в прихваченную еще в Усть-Стрелочной станице мордушку. Но неуживчивым оказался в компании попишка. Все ворчал, что Михайло много ест. Соль у попа была, так он ее прятал, а потом объявил, что потерял. Михайло не поверил, осерчал и маленько потряс попа. Соль нашел, отобрал, а поп в тот день, когда они пристали здесь неподалеку и солдат уснул, столкнул лодку и удрал. Проснулся Лапоть – ни лодки с мордушей, их кормилицей, ни попа.

– Да… Что же с тобой делать? – раздумывал Кузьма. – Заметит кто, донесет капитану, схватят ведь тебя, дурня.

– Не дамся! – Михайло потряс кулачищами.

– Куда ты денешься, если с ружьями пойдут!

– А я на Змеиную горку. Туда никто не полезет. Змей там пропасть.

– Охотились мы там, знаем… Ну, Лапоть ты и есть лапоть. Однако давайте работать.

До сигнала трубы, созывавшей на обед, они, подменяя друг друга за пилой, валили лес втроем. А услышав трубу, Кузьма решил сам сходить в лагерь и принести еду.

– Скажу: Игнат, мол, кручинится, на люди идти не хочет, мы с ним в лесу поедим.

Он выпросил побольше похлебки, прихватил лишних сухарей и со всем этим вернулся к Тюменцеву и Лаптю. Когда с едой управились, Кузьма, облизав ложку и спрятав ее за голенище, сказал Михайле Лаптю:

– Ha-ко тебе, парень, табачку. Закури да уходи куда подальше. А то скоро возчик за бревнами подойдет. Заметит тебя.

– И правда, пойду, – поднялся Михайло. – Я там вершу сам смастерил, может, рыба попалась.

– Во-во, иди да на глаза никому не попадайся. И погон свой сорви, а то по номеру видно, что не наш ты. Твой четырнадцатый батальон весь на Зее-реке.

Капитан Дьяченко вечером построил роту и похвалил Сидорова и Тюменцева. Бревен они в тот день заготовили столько, сколько за день никто еще не заготовлял. Кузьма переглянулся с Игнатом: спасибо, мол, лешему. На следующий день капитан собирался поехать посмотреть, как идет работа в четвертой роте. Кузьму он перевел к плотникам, Игната брал с собой. «Пусть отвлечется от своего горя в дороге», – решил он.

А «леший» – Михайло Лапоть – в эту ночь почти не спал. Вода пошла на убыль, и рыба в его вершу попадалась часто. И если до этого, поймав несколько сомов или карасей, он прекращал рыбалку – все равно рыбу долго не убережешь, жарко, – то теперь он решил обрадовать уловом своих новых приятелей.

11

«Устье Зеи, 35 верст выше Айгуни

(по-китайски) или Сахалан-Ула

(по-маньчжурски). 15 июля 1857.

Мои милые, мои добрые сестры, моя добрая Мери!

К тому, что писал я вам… я ничего не могу прибавить, как только то, что я прибыл сюда жив и здоров. Ежели вы присоедините к этому мое мучение видеть каждый час мои баржи, становящиеся на мель, потому что Амур обмелел значительно, или вы вообразите состояние моего духа, когда с каждым обмелением я принужден терять не только часы, но дни, отдаляющие наше свидание, то вы будете иметь обстоятельное понятие о моем путевом маршруте. Ах, как бы я желал вас увидеть в наших мирных краях Селенгинска, изъятых из всех треволнений, в которые я теперь брошен!

Не ждите от меня описаний туриста тех красот природы, которыми я теперь окружен. У меня не достает ни времени, ни спокойствия духа для описания. У меня одно на уме: вперед и вперед! И на каждом шагу я встречал препятствия, с которыми должен бороться.

…Я воображал вас в прекрасный селенгинский вечер расположившимися на лужку, покрытом зеленью и цветами, с дымящимся самоваром, с мальчиками, бегающими за жучками и бабочками. Я воображал… бог знает что и просыпался, но среди забот и усилий – тщетных и отравляющих даже надежду, – хотя окруженный дикою прелестью всех красот природы, девственной и величественной.

Мои добрые сестры, милая Мери. Это письмо, может быть, будет последнее из этой страны света, почем знать, может быть, последнее на этом свете. Я бодр духом,