Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

Солдат на борт не пустили, но они были довольны тем, что побывали рядом с женщинами и успели переброситься с ними несколькими словами.

– Ух, братцы, голова кругом! Столько баб в одном месте!

– Да ты рассказывай, какие они из себя?

– Разве разглядишь! Сбежались к борту, чуть баржу не перевернули. А ласковые, беда! Все: «солдатики, солдатики» – говорю, голова кругом!

Постепенно лагерь угомонился. Поужинали солдаты, разожгли дымокуры, стали укладываться на ночь, но нет-нет да и оборачивались, поглядывали в сторону реки, где темным, неясным силуэтом покачивалась тоже затихшая баржа.

И когда все успокоилось и ярко вызвездилось небо, с реки вдруг долетел печальный, одинокий женский голос:

– Игнаша! – неслось с баржи. – Игнашечка!

– Что это? – спросил Дьяченко у поручика, который остался у него ночевать.

– Каторжанка одна, – равнодушно отозвался поручик. – Все солдата какого-то ищет. Женихом он ей был, что ли… Где ни остановимся у солдатского лагеря, она его зовет. Прямо как помешанная. Ее уже и товарки ругали, ведь спать мешает. А она никак не успокоится.

А над рекой все так же плыл голос:

– Игнаша! Игнашечка!

– Вон, нашего Тюменцева кличут, – пошутил в темноте унтер.

Шутку подхватили:

– Тюменцев! Что ты дрыхнешь! Бабы тебя за козла отблагодарить желают. Где он, Тюменцев-то? Разбудите его!

Игнат и так не спал. Услышав свое имя, он встрепенулся и сел. Голос был удивительно знакомым. Так могла кричать только Глаша. Но откуда ей здесь взяться, за тысячу верст от деревни Засопошной.

Солдат сидел и слушал. Голос замолк, и только надсадно за дымом тлеющих веток пищали комары. Но вот опять взметнулся над рекой крик:

– Игнаша!

– Ша-а! Ша-а! – отозвалось эхо на другом берегу.

На барже послышались сердитые голоса, там или уговаривали, или ругали эту женщину за то, что не давала покоя другим. Но Игнат уже не мог сидеть и гадать: его ли это окликают или нет? Глаша кричит или кто другой. Он вскочил и побежал к берегу, хотя никак не мог поверить, что Глаша могла оказаться на арестантской барже.

– Ты куда, парень, – крикнул вслед ему Сидоров. – Очумел, что ли? Да откуда твоей Глашке здесь взяться? Подумал бы!

Сидоров больше других был наслышан о Глаше, сочувствовал Игнату, но, чтобы она вдруг появилась на арестантской барже на Амуре, поверить не мог. Думая так, он сердито натянул сапоги и побрел вслед за Тюменцевым. А Игнат уже метался по берегу. Первым его желанием было вскочить в лодку и плыть на зов. Но часовой, хорошо знакомый ему солдат, сердито сказал:

– Не дури, Тюменцев, ишь что выдумал!

И когда опять над мерно плескавшимся Амуром послышалось его имя, Игнат Тюменцев не выдержал и крикнул в ответ:

– Глаша! Гла-аня! Я здесь!

Игнат был готов ко всему, и к тому, что на барже в ответ на его голос рассмеются или крикнут, что там не Глаша, а кто-то другой, но то, что услышал, потрясло его до глубины души.

– Игнаша, Игнаша, милый! Нашла я тебя! – долетело с баржи, и девушка там зарыдала.

Вне себя Игнат принялся сталкивать с берега лодку, но его подхватили под руки Кузьма и часовой.

– Подожди, Игнат, спросим у командира. Он пустит, – уговаривал Кузьма.

Дьяченко вместе с поручиком уже подходил к берегу.

– Что случилось, Тюменцев? Что это ты бушуешь? – строго спросил он.

– Там Глаша! – выкрикнул Игнат. – Я же говорил про нее, вы знаете…

– Ну и ну, – покачал головой капитан. – А ты уверен, что это она?

– Да как же, ваше высокоблагородие, она это, Глаша!

И тут опять с реки раздался крик.

– Подожди, Тюменцев, – сказал капитан и вместе с поручиком отошел в сторону.

Несколько минут они вполголоса говорили; наверно, капитан уговаривал поручика пустить на баржу солдата, а Игнат в это время кричал:

– Сейчас, Гланя, сейчас! Ты подожди…

Поручик сначала не соглашался, он не имел права даже приставать там, где были населенные места, а тем более разрешать свидание. Но наконец сдался.

Не догадавшись поблагодарить, Игнат столкнул лодку и сел за весла, поручик и солдат из конвоя поплыли вместе с ним. Греб Игнат изо всех сил, и лодка рывками шла поперек течения.

На барже заметили отчалившую от берега лодку, заговорили. Каторжанки опять сбежались к борту, и слышно было, как на них сердито кричит охранник.

Глаша вцепилась онемевшими вдруг руками в перекладину и уже не кричала, а беззвучно шептала: «Игнаша, Игнаша…»

Но вот лодка коснулась бортом баржи.

– Пустите ее в лодку, – приказал кому-то поручик.

Глаша, путаясь в полах длинного арестантского халата, перевалилась через борт. Игнат подхватил ее и бережно принял в лодку. Ноги не держали девушку, и она безвольно опустилась на колени. И вот лодка мчится к берегу. Солдат-охранник сел вместо Игната за весла. А Игнат тоже стал на колени, лицом к Глаше, и обхватил ее вздрагивающие плечи. Так они простояли до самого берега, не сказав друг другу ни слова. Им не хотелось, чтобы кто-нибудь услышал ни слова ласки, ни слова отчаяния, которые они произнесут.

* * *

Их оставили на берегу до самого, уже не далекого в эту короткую июльскую ночь, утра. Солдаты, собравшиеся к приходу лодки, сразу же понимающе разошлись. Игнат тут же, только отойдя в сторону от барж и лодок, разжег небольшой костер, принес шинель с номером 13 на погонах и усадил на нее Глашу. И когда он неловко сел рядом, Глаша уткнулась лицом в его грудь и, всхлипывая, торопливым жарким шепотом, точно опасаясь, что ее прервут и не дадут все высказать, стала рассказывать о своей беде. Она верила, что где-нибудь непременно увидит Игната, и эту исповедь уже не раз повторяла про себя, ожидая встречу, которая наконец состоялась.

Так Игнат узнал о том, что еще зимой, после того как он ушел в солдаты, Глаше начал не давать проходу сын лавочника Илюха. Как из-за него она перестала приходить на посиделки, а Илья подстерегал ее у колодца, шатался с гармонью у ее дома. А подружки говорили: «Вот повезло тебе, Гланька! Такого жениха, как Илюха, и в самой Чите не сыщешь». И маманя с тятей заметили и тоже в один голос: «Ты, девка, зря от Илюхи-то бегаешь. У батьки его лавка, и вона новый дом затеяли ставить».

– Но я тебя ждала, Игнаша, солдатик ты мой…

Игнат сидел, осторожно поглаживая прильнувшую к нему девушку, и так ясно видел все, о чем она ему рассказывала, словно сам был в то время в Засопошной. А Глаша говорила