Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

крепок телом – но все мы ходим под Богом, – и тогда не поминайте меня лихом. Любите друг друга и помогайте взаимно друг другу. Только союзом крепко и общество, и семейство. Не оставляйте моих малюток. Если не для меня, то для них, Мери, будь благоразумна как мать и крепка как член общего семейства. Целую всех вас без изъятия крепко. О! Как бы я желал еще раз вас увидеть! Целую и благословляю моих малюток. Я никак не мог предполагать, что так тяжело быть в разлуке с близкими сердцу. Но Бог не без милости. Я надеюсь, и мне голос сердца уверяет в надежде скоро вас обнять всех, чтоб никогда не разлучаться.

Вас истинно любящий М. Бестужев».

Усть-Зейская станица, или официально – станица Усть-Зейской Амурской сотни, располагалась вдоль берега выше устья Зеи. Плетенные из ивняка и обмазанные глиной дома ее начали прорастать. И странно было видеть зеленые побеги, проклюнувшиеся из стен.

– Вот так и внутрь растет, и наружу, – жаловался есаул Травин, встретив Михаила Александровича на берегу. – Но ничего, двадцать пять домов уже построены, двадцать пять вполовину готовые, – с гордостью сказал он, отправляя за щеку свернутый кусочек листового табака. – И все за полтора месяца! Тут с прошлого года только землянки нашего поста были и больше ничего.

Есаул обвел рукой пространство, занятое готовыми и строящимися зданиями, и добавил:

– А к осени поставим еще двадцать пять! Часовню вон заканчиваем, станичное правление готово. Вот только медленно казаки подъезжают… А вы далеко путь держите?

Михаил Александрович сказал, что плывет с караваном на Нижний Амур и хотел бы встретиться с генерал-губернатором.

– Палатка его далековато, однако пройдемте, – пригласил есаул.

Они шли по истоптанному, покрытому щепой и опилками берегу. Навстречу попадались то солдаты, то казаки. Кругом чувствовалось оживление, и Бестужев сказал об этом своему провожатому.

– Это что, сейчас здесь народу помене. Вверх ушел тринадцатый батальон. Да вы их, наверно, встречали в пути. Две роты майора Языкова вниз сплавились. Господа Венюков, Кукель, Хильковский тоже там. Всех поразогнал его высокопревосходительство. Спешит. Он ведь скоро уезжает в Иркутск.

– Здравствуй, капитана! Далеко гуляй на баржах, капитана? – кланяясь, спросил у Бестужева торопливо шагавший к его баржам китаец.

– Здравствуй! – ответил Михаил Александрович. – К морю плыву.

Китаец, изобразив на лице восхищение, зацокал языком:

– Ух, далеко! Все баржи твоя?

– Мои.

– Еще у капитана есть баржа?

– Есть.

Китаец всем своим видом показывал удивление и дальней дорогой «капитана», и тем, что у него так много барж.

– Посмотри баржи можно?

– Что ж, смотри…

– С-пасибо, капитана. – Китаец торопливо закивал головой и мелкими шажками засеменил к берегу.

– Это Убо, китайский унтер-офицер. Любопытен очень, все ходит будто по базару, присматривается, только что не приценивается, расспрашивает, – предупреждая вопросы Бестужева, объяснил Травин.

– Как они тут к вам относятся?

– Да, в общем, хорошо. Понимают, что если мы на Амуре, то сюда не полезут англичане. «Ингри» – как их называет этот самый Убо. Уж они-то постарались бы зажать Китай в тиски – с юга и с севера. За Гонконг вон как зацепились…

Заговорили о подъезжающих переселенцах.

– Его высокопревосходительство раздражен. Под какое еще настроение вы к нему попадете. Сотни, назначенные к переселению и сюда, и на устье Буреи, прибывают медленно. Люди, что приезжают, – бедняк к бедняку. Как-то Сам прогуливался по берегу и заметил бабу, полоскавшую в реке тряпье. Подошел он к ней, видит: плачет баба. «Ты что?» – спрашивает. Казачка та его не узнала, был он в простой шинели, и по-бабьему понесла: «Как не плакать, батюшка! На старом месте хоть жили плохо, да все-таки у богатых людей зарабатывали и кормили ребятишек, а тут, чтоб им ни дна ни покрышки на том свете, Муравьеву и Хильковскому, вон куда загнали! А этот Хильковский, чтоб ему подавиться, моего-то мужика угнал совсем без жребия: жребий достался богатому, тот дал ему взятку и остался, а нас скрутили и отправили…» Генерал-то наш скор на гнев, осерчал, беда… – Рассказывая это, Травин вспоминал, как и самому довелось выдержать генеральский разнос.

Вспомнив это, есаул поежился и продолжал:

– Хорошо, что Хильковский уже уехал на Бурею, а то бы не миновать ему беды. Так Сам ему с Кукелем вдогон письмо отправил. У генерала писарчуком был наш казачок, он нам про письмо-то сказывал. Там, мол, написано, что по окончании строительства на Бурее вернуться Хильковскому в Забайкалье и подать в отставку. А ежели покажется генералу на глаза, то будет предан суду. Лично мне, мол, известно, что ты, Хильковский, брал взятки.

* * *

Муравьев встретил Бестужева холодно, стал упрекать за опоздание, но, слушая объяснение Михаила Александровича, быстро отошел. Знал он декабриста еще по Иркутску, принимал у себя в доме и, когда Михаил Александрович поведал о неточных картах и частых мелях, вдруг усмехнулся и сказал:

– А я ведь на вашей сидейке проехал! Где же это было? Да, в Усть-Стрелочном карауле. Отличный экипаж!.. Ну, что там вверху? Как идет строительство станиц?

Михаил Александрович стал рассказывать о том, что видел. Генерал слушал сначала сидя, потом вскочил и заходил по палатке, довольно потирая руки.

– Все-таки успеем! – вдруг воскликнул он. – Правда, казачьи семейства прибывают с опозданием, но до наступления холодов они обстроятся и приготовятся надлежащим образом для первой зимовки. А следующим летом, как по мановению волшебной палочки, здесь уже будут стоять обжитые станицы.

– Николай Николаевич! – с жаром воскликнул Бестужев. – Меня всю дорогу не оставляет мысль, не покупаем ли мы столь великое предприятие на медные гроши?!

– Что вы имеете в виду? – сразу помрачнел генерал. – Скромность наших расходов на освоение края? – Генерал остановился против декабриста. – Если так, то я более других ощущаю этот недостаток. – В глазах у Муравьева заплясали искры, он был доволен своим ответом.

– Там, где такой недостаток восходит на степень общего явления, – раздельно сказал Бестужев, – там нужно искать причины его гораздо глубже – в самом общественном порядке. В крепостном состоянии…

Муравьев помолчал, пристально вглядываясь в глаза собеседнику, потом устало махнул рукой и вяло сказал:

– Десять лет назад я написал «Опыт возможности приблизительного уравнения состояний и уничтожения крепостного права в Русском царстве, без потрясений в государстве». Там имелись такие строки, которые я помню до сих пор: «Крепостное состояние, постыдное, унизительное для человечества, не должно быть терпимо в государстве, ставшем наряду со всеми европейскими государствами, заслуживающем справедливый упрек всего образованного мира…»

Удивление, которое так ясно отразилось на лице Бестужева, вызвало улыбку Муравьева, и, довольный, он продолжал:

– Но теперь я на десять