Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

ее личность, об очаровательной живости, недоступной большинству женщин даже в лучшие времена. А еще она умела обескуражить человека одним взглядом, парой невзначай брошенных слов. Я упоминаю об этом лишь для того, чтобы отметить, что в этот самый момент ее глаза представляли собой пару узких щелочек, излучавших презрение. Я чувствовал, что чахну под ее взглядом, и, пожалуй, тело мое могло бы и не выдержать, если бы Хью не подошел поближе, вынудив Флоренс проявить хоть какое-то подобие радости от этой неожиданной встречи.

– Пожалуйста, дай нам минутку, – сказала Флоренс, разрешив ему сначала погладить Оливера.

– Какой чудесный малыш, – произнес Хью. – Если бы знал, взял бы с собой Мону.

– Думаю, для малыша Оливера сейчас слишком жарко. Не знаю, чем думал Коулмен, – ответила ему Флоренс.

Это утверждение было совершенно возмутительным, поскольку Оливер прекрасно переносил жару и, в конце концов, это по ее настоянию его держали на привязи на улице рядом с сараем, хотя ничто не мешало ей запустить его в дом. Вранье было лишь частью плана вывести пса на первый план: в голове Флоренс возникла идея, что, если собака Хью и Оливер – оба хорошей породы – принесут приплод, это послужит символом их с Хью будущего союза.

– Я не пойду, – заявила она.

– Миссис Харпер будет недовольна. Едва ли вам понравится, если она будет злиться за ужином.

– Матушка будет злиться, как бы я ни поступила, и ты это знаешь. Я бы хотела исцелить терзающий ее недуг, каким бы он ни был, но не могу, и, если мы принесем ее туфли, это ничего не изменит. К тому же, Коулмен, это придется сделать тебе. Я останусь здесь. С Хью. Полагаю, ты бы и сам хотел остаться.

– Остаться здесь? С Хью? – Предмет нашего разговора тем временем со смехом тыкал пальцем в бегавшего по парку за голубями парня с раскрашенным лицом и аккордеоном на груди. – Полагаю, вы ошибаетесь.

– Ну, может быть, не с Хью, – вздохнула она. – Но он – это способ выбраться из этого дома, подальше от матушки и ее чепухи…

Она выпятила нижнюю губу, демонстративно вздернула подбородок, и в этот миг я невольно снова увидел упрямую девчонку, которая так нравилась мне в прошлой жизни.

Ранний период нашего знакомства, когда я впервые появился в семье, вспоминается с трудом. Я хорошо помню лишь то, что меня подарил на свадьбу миссис Харпер ее отец, продав вместе с моей сестрой Джун, и меня сразу пристроили к делу, потому что состояние мистера Харпера было явно более ограниченным, чем он счел нужным сообщить семейству миссис Харпер, и его доходы едва оправдывали щедрость его расходов. Меня часто одалживали горожанам, которым требовалась помощь, будь то работа в поле, на кузнице или на козлах повозки, развозившей товары по заказам какого-нибудь местного агента. Я никогда не знал, что принесет мне следующий день, а мистер Харпер был настолько угнетен положением своих дел из-за войны, что вечно пребывал в раздражении.

Единственной передышкой бывала свобода, которую я обретал по вечерам, когда мы с Джун могли расслабиться в своем жилище – наши кровати стояли рядом в подвале, в самом укромном месте. Паутина лежала толстыми слоями на поломанных стульях и заброшенных детских игрушках Флоренс. Повсюду валялись кофры с оборудованием мистера Харпера, и мы часто открывали их и наделяли каждый инструмент волшебными свойствами. Например, способностью перенести нас в другое место или сделать невидимыми. Так было легче на время забыть о своем незавидном положении.

Каким бы темным и затхлым ни был этот подвал, для нас он всегда оставался домом, где любые формальности можно было сбросить, словно оковы, где мы могли дышать свободно, где мы, иными словами, могли быть просто братом и сестрой. Но около полуночи, когда наш мир затихал, мы нередко слышали скрип на лестнице, видели над ступеньками подол ночной сорочки, и перед нами появлялась собственной персоной Флоренс, которая никак не могла уснуть и слушала, как мы переговариваемся шепотом. Она уверяла нас, что ее родители нас не услышат, и, боясь оставаться дома в одиночестве, хотела немного побыть с нами.

Что ж, дом принадлежал ей. Она могла ходить где ее душе было угодно. Девочки обменивались рассказами… или сплетнями: Флоренс рассказывала, что происходило с ней в школе, а Джун – о гостях, которые побывали в доме за день. Я наблюдал за ними со своей кровати и находил это зрелище необычным: две девочки, бесконечно хихикающие в тени, и в окружавшей их темноте нетрудно было представить себе, что это сестры.

Тогда я осмеливался предполагать, что мы трое останемся близки надолго, но по прошествии времени глупость этих предположений становится совершенно очевидной. Потому что мистер Харпер сыграл разрушительную роль, вскоре разлучив нас друг с другом и превратив привязанность в ненависть. Дело было не в том, что ему не нравились наши отношения, и даже не в какой-то недоброжелательности – хотя, несомненно, он находил их неподобающими. Просто моя сестра была ему больше по душе, чем собственная дочь.

Джун стояла рядом с мистером Харпером, когда тот пил послеполуденный чай и пересказывал ей новости, касающиеся войны и его профессии. Джун смешила его безобидными шутками по поводу прохожих на улочке возле дома. Джун чувствовала, когда ему нужно чуть-чуть выпить перед сном, чтобы успокоить нервы. Дочь точно так же не была ему ровней, как и жена – женщина намного ниже его не столько по положению, сколько по уму, болезненная и склонная к детским фантазиям. Поэтому Флоренс он избегал.

Что, если бы этим все и ограничилось? Возможно, Флоренс научилась бы бороться с ревностью, которая вела лишь к вспышкам гнева и оскорблениям, постоянно растущему аппетиту, целой коллекции недугов, которые злили и ужасали ее отца еще сильнее. Возможно, она даже научилась бы прощать его. Но если посмотреть на последовавшие события, на более глубокое описание внутренних демонов этого человека, станет ясно, что семья никак не могла оправиться от последствий его поступков.

Мистер Харпер, окружной землемер, все реже находил работу и все глубже залезал в долги. Откуда возьмутся правительственные ассигнования, если у правительства нет денег, да и вообще законных полномочий? Человек, чья жизнь строилась вокруг моделей и чисел, азимутов и расстояний, теперь лишился их, и по набухшим мешкам под глазами, по дрожащим рукам, в которых трепетала газета, по угрюмому молчанию, ставшему его постоянным спутником, было видно, что прежняя жизнь исчезает у него на глазах. Возможно, вследствие этой боли, вследствие его собственных неудач в принимаемых им решениях появилась нотка безумия. Вероятно, он только осознавал, что жизнь в Батон-Руж подошла к концу и о ней лучше забыть. Война шла к концу, и его должность вообще попала под сокращение по мере того, как