Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

чашку себе на колени (чай все равно уж остыл), а еще лучше на колени хотя бы той же донье Инес – чтобы не улыбалась, как Чеширская кошка[88]. По крайней мере, раз навсегда избавишься от приглашений в хорошее общество…

Промучившись до семи, Беатрис дождалась наконец чьего-то ухода, – подняться первой ей, самой молодой среди приглашенных, было бы неприлично. Они нежно расцеловались с хозяйкой, наговорили друг другу кучу приятных вещей, к которым Беатрис мысленно добавила столько же неприятных, и тяжелая дверь особняка с достоинством закрылась у нее за спиной.

Олабарриа жили всего в трех квадрах от ее дома. Она пробежала бы эти триста метров бегом, если бы не итальянские каблучки толщиной в карандаш. Просто положить трубку будет, конечно, неправильно. Он тогда подумает, что попал не туда, и станет звонить снова и снова – получится фарс. Ответить, поздороваться очень спокойно – даже не холодно, а именно спокойно, с безразличием и, когда он предложит пойти куда-нибудь, ответить: «Очень жаль, кабальеро, но я не считаю возможным продолжать наши встречи». Да, именно так: «Не считаю возможным продолжать встречи». С достоинством и абсолютно спокойно. Только бы он не позвонил раньше! Если к телефону никто не подойдет, он может подумать, что она просто не хочет отвечать, и тогда вообще не позвонит. А ей так нужно, чтобы он позвонил именно сегодня, чтобы именно сегодня можно было сообщить ему о прекращении встреч…

Он позвонил только в половине девятого. Все эти полтора часа Беатрис просидела, поджав ноги, в кресле у телефонного столика, в кабинете отца. За целый день, если не считать завтрака, она съела только кусочек кекса у Олабарриа, и сейчас ей очень хотелось есть и было нехорошо от выкуренных трех сигарет. Нужно было бы спуститься в кухню, взять хоть кусок хлеба, но телефон мог зазвонить в любую минуту – а попробуй добеги сюда с нижнего этажа! Поэтому она сидела и ждала. Телефон был старинный, такие устанавливались задолго до ее рождения – круглый никелированный столбик с шарнирным раструбом наверху и пристроенным внизу диском, а слуховая трубка, которую при разговоре подносят к уху, короткая и нелепая, висит на торчащем сбоку столбика крючке. Вообще не телефон, а страшилище, и такой же стоял у нее в комнате. Девчонкой Беатрис всегда мечтала – как только заведутся деньги, первым делом выкинуть этих допотопных уродов и поставить вместо них обтекаемые, цвета слоновой кости, как у Линдстромов. Сейчас деньги были, но белые телефоны утратили привлекательность.

– Беатриче? – спросил Гейм. – Вы уже дома?

– Только что вернулась, минутой раньше вы бы меня еще не застали, – небрежно ответила Беатрис.

– Чудесно, Беатриче. Как прошел прием?

– О, как всегда.

– Воображаю! Сочувствую вам от всего сердца, бедняжка. Беатриче, у меня грустная новость.

– Да?

– Я должен уехать недели на две-три в Уругвай и, возможно, в Бразилию – в Сан-Пауло. Да, недели на три, может быть, даже и на месяц.

– О… Ну что же. Bon voyage, monsieur.

– Благодарю, Беатриче. Вы понимаете, у моего дядюшки там дела, обычно во время каникул я ему помогаю. И отказаться сейчас от этой поездки я просто не счел возможным, – в конце концов, я у них живу, и вообще они много для меня сделали…

– Простите, я не требую объяснений.

– Дело не в требованиях, Беатриче, – ласково сказал Гейм. – Вы сердитесь?

– Из-за чего, кабальеро? – Беатрис чувствовала, что ее щеки холодеют от ярости, но продолжала говорить тем же ровным тоном. – Вы ошибаетесь, думая, что ваши поездки могут влиять на мое настроение.

– Ну, великолепно. Вы, кстати, не совсем верно меня поняли, Беатриче. Скажите, а вы сами никуда не собираетесь?

– Не знаю.

– Великолепно, – повторил Гейм. – Так, значит, Беатриче, я вас пока покидаю… Надеюсь, ненадолго. Месяц – это самый крайний срок. А по возвращении сразу же позвоню. Хорошо?

– Пожалуйста, – холодно сказала Беатрис. Голос ее лишь чуть-чуть дрогнул – можно было надеяться, что Гейм этого не уловил.

Она торопливо нацепила трубку на крючок, боясь, как бы Гейм не опередил ее еще и в этом. Потом ноющая боль в левой руке вывела ее из оцепенения – она с трудом разжала пальцы, намертво вцепившиеся в подлокотник, и встала.

Она еще не совсем понимала, что, в сущности, случилось и откуда это страшное чувство унижения, словно ее отхлестали по щекам или выставили у позорного столба. Но после всего, что произошло между нею и Геймом на протяжении последних суток, Беатрис чувствовала себя сейчас настолько униженной, что не могла даже плакать.

7

Лео Альтвангер, заметное светило в мире журналистики – звезда если не первой, то, бесспорно, второй величины, – издавна находился в дружеских, почти родственных отношениях с Флетчерами. Поэтому, когда редакция еженедельника предложила ему тему, он тотчас же подумал о «Консолидэйтед» и согласился, хотя, по обыкновению, был завален работой.

Тема была интересной и опасной, как раз в его вкусе. Однако, прилетев в Уиллоу-Спрингс и договорившись о завтрашней встрече с Дэйвидом, он понял вдруг, что все это даже труднее, чем показалось сразу. Открытие удивило его и немного встревожило: раньше с ним такого не случалось, – возможно, нюх (главное в его профессии) начинает ему изменять.

Он даже вышел в туалет и несколько минут стоял перед зеркалом, пытаясь определить совершенно беспристрастно – старше или моложе своих пятидесяти лет он выглядит. «Да нет, во всяком случае, не старше», – подумал он успокоенно, скривив рот и массируя пальцами щеку. Спорт и сравнительно регулярный (насколько это доступно газетчику) образ жизни сохранили его в хорошей форме. Хотя старость иной раз начинается не снаружи…

– Хелло, Дэйв, – сказал он, входя на следующее утро в кабинет президента административного совета «Консолидэйтед эйркрафт». – Вчера вечером меня впервые в жизни посетила мысль о старости. С тобой это уже бывало?

Дэйвид Флетчер встретил посетителя на середине своего просторного кабинета. Уже совершенно седой и отяжелевший от сидячего образа жизни, в немного старомодном двубортном костюме, синем в мелкую белую полоску, как носили в сороковых годах, он выглядел старше своего худощавого друга, одетого в грубошерстный шотландский home-spun[89]. Они обнялись, похлопали друг друга по плечам.

– Напрашиваешься на комплименты, бродяга, – сказал Флетчер. – От меня ты их не дождешься, и от Пэм тоже. Она возмутилась, узнав, что ты прибыл еще вчера. Мысль о старости – это тебе наказание за то, что предпочел просидеть вечер у себя в номере. Не знаю, впрочем, был ли ты один… Хотя в противном случае вряд ли тебя посетила бы эта мысль, а?

– Отчего же, многих она впервые посещает именно в тех обстоятельствах, которые ты имеешь в виду. Но я действительно был один, – вздохнул журналист. – Нужно было собраться с мыслями.

– Неприятности какие-нибудь?

Альтвангер, перебирая