Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

приехал? Но в доме было темно; оба этажа, до крыши заросшие плющом, равнодушно и безжизненно отражали в окнах свет уличных фонарей.

– Ну вот! – Беатрис прислонилась к калитке и, весело улыбаясь, посмотрела на Гейма. Она ждала, чтобы он еще раз спросил относительно завтрашнего вечера: она ведь просто не успела сказать ему, что в доме Олабарриа пробудет часа два, не больше, а потом с удовольствием пошла бы куда-нибудь с ним вместе.

Здесь было совсем темно, потому что свет фонаря не проникал сквозь густую листву платана, раскинутую над воротами и калиткой, и Беатрис не могла рассмотреть выражения лица Гейма, но он молчал.

– Вот я и дома, – сказала она, перестав улыбаться. Она протянула руку вверх, сорвала веточку глицинии и потрогала шершавый и еще горячий от дневного солнца камень воротного столба. Там, наверху, сидело забавное животное – очевидно, лев по замыслу строителей, но вид у него был добродушный, и Беатрис всегда считала его просто собакой. Она представила себе, как эта каменная собака сидит сейчас там в темноте и скалит зубы, посмеиваясь над странным свиданием…

– Спокойной ночи, Ян, – сказала Беатрис, сделав усилие, чтобы голос звучал весело. – Я вас сегодня так задержала…

Он поднес к губам ее руку и, поцеловав, не отпустил, а прижал вдруг ладонью к своей щеке и замер, опустив голову. Совершенно растерявшись, Беатрис слабо шевельнула пальцами и попросила едва слышно:

– Пустите, Ян… Не нужно…

Он обнял ее и прижал к себе – она даже не сопротивлялась теперь, – и они простояли так несколько секунд, может быть, минуту.

– Беатриче… – шепнул Гейм.

Она открыла глаза, увидела над собой его лицо и снова быстро зажмурилась, откинув голову. Медленно и осторожно, словно боясь разбудить спящую, он коснулся губами ее щеки.

Беатрис вздрогнула от этого прикосновения, будто и в самом деле была внезапно разбужена. Потом она с неожиданной силой вырвалась из его рук и отшатнулась, прижавшись спиной к решетке. Гейм тотчас же покорно отступил.

Беатрис молча смотрела на него с закушенными губами, то ли ожидая каких-то слов, то ли не находя их в себе. Но он ничего не говорил. Она протянула руку за спину, нашарила запор калитки. Тягуче проскрипели ржавые петли, потом калитка лязгнула и захлопнулась, и каблучки Беатрис застучали по плитам дорожки, все быстрее и быстрее.

Вбежав в темный холл, она заперла за собою дверь и, не включая света, прошла в умывальную. Вода в кране была, как всегда вечером, тепловатой; умывание не успокоило и не освежило. Вытирая лицо, Беатрис отвернулась от зеркала, чтобы не встретиться глазами с собственным отражением. Ей не хотелось ни видеть себя в эту минуту, ни думать о том, что произошло минуту назад; ей хотелось сейчас одного – погрузить лицо в ледяную горную речку, чтобы погас этот позорный огонь на щеках, чтобы онеметь, чтобы ничего не чувствовать… Она снова открыла кран, вывинтив его до отказа, струя била в раковину и брызги летели во все стороны, но вода не становилась холоднее. Беатрис стояла у стены, прижавшись щекой к кафелю, и плакала навзрыд, содрогаясь от страха и отвращения к себе.

Потом она поднялась наверх и заказала междугородный разговор. Линии были свободны, ее соединили с Тандилем почти сразу. Через минуту в трубке послышалось перепуганное «ола!» тетки Мерседес.

– Это я, тетя, – сказала Беатрис. – Ты меня слышишь?

– Дора, ради всех святых! Что случилось?

– Ровно ничего, тетя. Во-первых, я хотела пожелать тебе счастливого Нового года…

– Ты с ума сошла – звонить в полночь, будить весь дом, чтобы пожелать счастливого Нового года! Знаешь, моя милая, жаль, что ты сейчас не тут рядом, я бы тебе прописала за такое поздравление!

– Дело не только в поздравлении, тетя Мерседес. Я хочу, чтобы ты приехала ко мне пожить несколько дней. Ты меня слышишь?

– Слышу, но не понимаю. Зачем приехать? Ты что – заболела?

– Нет, я здорова, то есть ну как сказать… Я просто хочу тебя видеть, понимаешь? Мне очень нужно, чтобы ты приехала, тетя!

– Да ты действительно рехнулась, друг мой! Как это я могу приехать, если мне не на кого оставить дом? Впрочем, ты же не знаешь главного – у меня опять новая служанка! Вообрази, последняя тоже оказалась…

– Да что ты мне рассказываешь всякую чушь! – вспыхнула Беатрис. – Мне нужно, чтобы ты завтра же была здесь!

– Знаешь, Дора, научись сначала быть вежливой со старшими, – величественно заявила тетка. – Боюсь, что мне придется коснуться этого вопроса в ближайшем письме твоему отцу.

Линия разъединилась. «Старая дура!» – прошептала Беатрис в отчаянии и слепом бешенстве, со всего размаха швырнув трубку.

* * *

Утром она решила, что ничего не произошло и самый простой выход – не видеть больше этого Гейма и, уж разумеется, не думать о нем. Первую половину дня она провела согласно этой программе, но после обеда, сидя в гостиной сеньоры Санчес Итурбе де Олабарриа, сообразила вдруг, что, в сущности, и не перестает думать об «этом Гейме». Ей опять стало тошно от какой-то непонятной тоски и страха, как вчера ночью.

Она повернула голову и увидела свое отражение в зеркальной двери – строго одетая сеньорита сидела в золоченом креслице Луи XV на фоне какого-то блеклого гобелена, такая скромная, так безупречно воспитанная – залюбуешься. Кто бы сказал, что несколько часов назад она позволяла обнимать себя на улице, как горничная, едва дождавшаяся свидания со своим почтальоном…

В гостиной, легко перепрыгивая с темы на тему, порхал пустой и ни к чему не обязывающий разговор, обычная салонная causerie. Величественная пожилая сеньора, имя которой Беатрис не смогла припомнить, назвала ее милочкой и поинтересовалась, что пишет дон Бернардо из своего карибского далека; хорошенькая и глупая донья Соледад де Этчегарай, только что вернувшаяся из Чили, щебетала что-то о сезоне в Винья-дель-Мар; потом дамы одобрили остроумный ответ супруги какого-то генерала президенту Арамбуру на последнем приеме и тут же согласились в том, что манеры сеньора президента оставляют желать лучшего. Горничная вкатила низкий столик с чайным сервизом и серебряным русским самоваром, вызвавшим всеобщее восхищение; хозяйка тут же рассказала его историю – что-то в высшей степени экзотичное, связанное с большевиками. «Когда он позвонит – я сразу положу трубку», – думала Беатрис, любезно улыбаясь на чьи-то обращенные к ней слова. Сеньора Санчес Итурбе протянула ей крошечную мейссенскую чашечку и порекомендовала отведать какого-то особенного кекса. «Вам еще можно не думать о своей талии, не правда ли, дорогая?» – добавила она с обворожительной улыбкой. Все вокруг улыбались, улыбались – это была просто какая-то выставка улыбок! Неужели им действительно так весело? Впрочем, и она ведь сама улыбается (можно представить себе, как это выглядит со стороны). Хорошо бы уронить