Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

– Взаимно, дон Херардо.

Жерар залпом опорожнил стакан. Достав из кармана трубку, он набил ее и, не закурив, стал чертить мундштуком треугольники на поверхности стола.

– Какая все же гнусная штука эта жизнь, – тихо сказал он после долгого молчания. – Человек хочет только одного – немножко личного счастья и чтобы его оставили в покое… Такая фраза есть у одного писателя, не помню у кого… А его в покое не оставляют. Самая страшная проблема нашего века, дон Луис, – это взаимоотношения между личностью и обществом, между единицей и бесконечностью. Ваши единомышленники, кажется, решают ее арифметическим путем? Личность – по сравнению с обществом – для них всего только одна столько-то миллионная доля целого, следовательно и говорить о ней нечего…

– Странное дело, – сказал садовник, – вы ведь умный человек, дон Херардо, а повторяете чужие глупости. Нам просто трудно спорить на эту тему, потому что вы не понимаете главного. Для моих единомышленников человек – это не «одна столько-то миллионная», а то, ради чего мы и живем, и сидим по тюрьмам, и помираем, когда приходится. Вы уж извините за риторику! Мы, по правде сказать, не очень-то умеем говорить красивые слова о «правах личности», но говорить – это одно, а делать – это совсем другое. Либеральные говоруны и привели мир к такому состоянию, в каком вы его сейчас видите. И мир, и эту самую «свободную личность», о правах которой они так распинались. А если уж вы хотите говорить о взаимоотношениях личности и общества, пользуясь примерами не из области социологии, то тогда уж возьмите клетку и живой организм. Это тоже неудачная аналогия, вы меня понимаете – клетка не мыслит и не имеет своей воли, но известную параллель провести можно.

– Вы, значит, предпочитаете биологию, – усмехнулся Жерар. – Клетка! Что такое клетка? И в чем же тогда для вас ценность человеческой личности? Или она вообще лишена всякой ценности, всякого значения?

– А в чем ценность клетки? Надо полагать, в том, что от здоровья каждой клетки зависит здоровье всего организма…

– Опять вы все сворачиваете к организму, черт возьми! А если клетке плевать на организм, если она хочет существовать сама по себе – тогда что? Или она не имеет права этого хотеть?

– При чем тут право, дон Херардо?.. Право – это одно, а жизнь – это совсем другое. С правом или без права, а клетка не может жить отдельно, просто не может, и все тут. Ну пускай она отделится – пускай она решит, что у нее есть это право, и отделится. И что из этого получится? Организм не пострадает, а клетка погибнет…

Утром, доставив Бюиссонье в аэропорт, дон Луис вернулся на кинту, засел за письма и провел за этим делом первую половину дня. Когда все шесть были готовы (за ними должны были заехать вечером, отправляющий их человек приезжал в «Бельявисту» под видом зеленщика), он занялся стряпней и позволил своим мыслям вернуться к «патрону».

Вчера они спорили долго, за полночь. В конце концов, после очередного высказывания Бюиссонье, он прямо сказал ему: «Вы, дон Херардо, напоминаете мне елочный шарик – блестящий снаружи и пустой внутри. Если придавить пальцем, от вас ничего не останется». Сейчас вспомнив это, дон Луис даже поморщился от досады на самого себя. Говорить этого не следовало. Во-первых, потому, что Бюиссонье и без того был чем-то удручен; после этих слов он замолчал и потом пробормотал со своей кривой улыбкой: «Тут вы чертовски правы, дон Луис, раздавить меня и в самом деле нетрудно». Да, это было большой бестактностью с его стороны – сказать и без того расстроенному человеку такую вещь. Кто знает, что с ним случилось, с доном Херардо… Может быть, он ждал от него помощи, по крайней мере участия. Это во-первых. А во-вторых, сегодня, на свежую голову, эти слова выглядят не только жестоко, но и неверно. Бюиссонье вовсе не так пуст, как желает казаться со своим напускным цинизмом и наплевательским отношением к миру. Все это мишура, но под ней не обязательно должно быть пусто…

Ополаскивая под краном очищенные картофелины, дон Луис по-стариковски вздохнул и покачал головой. Мало ли он их видел, таких вот интеллигентов, щеголявших своим презрением к буржуазному мещанству капитализма и своим высокомерным, с позиций «духовно свободной личности», неприятием коммунизма… Сколько он их видел – и все они по большей части оказывались потерянными людьми, а ведь далеко не все были пустозвонами. Были среди них и талантливые, по-настоящему талантливые люди, которые могли бы принести большую пользу.

Вся их беда в том, что они не понимают одной простой вещи. Если общество устроено плохо, так переделывайте же его, черт возьми, находите себе единомышленников, пытайтесь проводить в жизнь свои собственные мысли! Но нет, куда там. Это для них уже «политика» – грязное дело, недостойное их утонченного интеллекта. А сидеть и брюзжать, замкнувшись в каморке своей «духовной свободы», – это, по их мнению, куда достойнее…

После обеда дон Луис отдохнул, потом поработал немного в саду. Сад подзапустили за время его отсутствия – дорожки были не расчищены, многие кусты роз объедены муравьями, у пруда валялся сломанный шезлонг. Дон Луис отнес его в гараж, выстругал две планки твердого дерева, аккуратно приладил их к сломанной стойке, зашлифовав головки шурупов напильником и шкуркой. Он не переносил вида сломанной и непочиненной вещи, какой бы грошовой ни была ее стоимость.

За письмами должны были приехать около семи. Поужинав, дон Луис положил пакет в карман и вышел за калитку, с удовольствием прислушиваясь к тишине вечерних полей. На восточной стороне неба уже дрожали первые звезды, в наполнившемся от дождей кювете звонко и печально перекликались лягушки, едва слышно шелестели эвкалипты.

Через несколько минут из-за поворота показалась знакомая тележка – высокая, двухколесная, с парусиновым тентом, украшенным по краям фестончиками и побрякушками. На затейливо расписанной боковой стенке тележки вилась надпись: «Одинокий орел».

Человек, сидевший на тележке среди корзин с салатом и апельсинами, мало походил на орла. Это был паренек в комбинезоне и маленьком каталонском берете – самый обычный паренек из предместий Буэнос-Айреса, каких можно десятками видеть у ворот фабрики или в пивной за обсуждением последнего футбольного матча.

– Ола, дон Луис! – крикнул паренек, соскочив с тележки. – Значит, вернулись? Скажите, а я и не думал, что вы так скоро… Вчера Тонино говорит мне ехать к вам, а я думаю – как же так, он же собирался…

– Да вот, Альберто, так вышло. – Дон Луис пожал ему руку. – Мало ли кто что собирается делать, а выходит иначе. Ну присаживайся, рассказывай.

– Опять письма, дон Луис?

– Опять. Какие тут