Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

прочитала страницу, не поняв ни одного слова. Зачем ей теперь читать? Она захлопнула книгу и взглянула на переплет – это оказался Маритэн. Тотчас же у нее в мозгу вспыхнула короткая цепочка ассоциаций: Маритэн – философия неотомизма – святой Томас Аквинский – «Summa Theologiae» – золоченые корешки в шкафу у падре Гальярдо…

В дверь постучали.

– Разреши, Дора? – кашлянул отец.

– Да, папа…

Дон Бернардо вошел с несколько нерешительным видом и опустился в кресло поодаль от дочери, поглаживая усы.

– Я не помешал?

– Нет, папа… Я ничего не делала.

– И не собираешься?

– Не знаю… Нужно будет кое-что поштопать…

– В такую погоду не стоит сидеть дома, девочка, скоро начнутся дожди, и я на твоем месте воспользовался бы последними хорошими днями. Я хотел тебе предложить… После обеда я еду в Ла-Плату и мог бы по пути завезти тебя к Сурриага, в Сити-Белл. Они приглашают провести у них уик-энд. Я, очевидно, переночую в Ла-Плате, а завтра утром приеду в Сити-Белл, и мы проведем воскресенье вместе. Сурриага очень милые люди…

– Зачем тебе в Ла-Плату? – Беатрис словно оторвалась вдруг от совершенно посторонних мыслей.

– О, просто некоторые дела…

– Связанные с заговором? – спокойно спросила Беатрис, глядя в открытую балконную дверь.

– Tiens, – изумленно сказал отец. Иногда, в минуту растерянности, у доктора Альварадо прорывались вдруг французские словечки, оставшиеся от студенческих лет в Париже. – Вот как…

Он встал и прошелся по комнате, сунув руки в карманы домашней куртки из вытертого рубчатого бархата.

– Я должна попросить у тебя прощения, – сказала Беатрис. – Несколько дней назад я зашла в твой кабинет за будильником и случайно прочитала несколько фраз лежавшего на столе письма. Я не должна была этого делать, разумеется. Но я не понимаю, как можно открыто оставлять на виду такие письма.

Доктор Альварадо сердито кашлянул.

– Я слишком уважаю тебя и мисс Маргарет, чтобы прятать от вас свою переписку.

– Папа, я же тебе говорю – я и не собиралась читать, это получилось совсем нечаянно.

– «Нечаянно» – великолепное объяснение. Нечаянно прочитать чужое письмо!

– Всего несколько фраз.

– Хотя бы несколько слов, Дора. Это не оправдание.

– Я не оправдываюсь, я просто объясняю, как это вышло.

Дон Бернардо снова сел в кресло, вплотную придвинув его к креслу дочери.

– Может быть, я был не прав, Дора, умолчав о своем участии в антиправительственной деятельности, – сказал он. – Но видишь ли, политика – это не женское дело, и я не хотел, чтобы ты была причастна к этому хотя бы косвенно.

– Все равно я стала к этому причастна, когда ты вошел в заговор.

– Я принимаю твой упрек, девочка. Но я пошел на это, твердо зная, что ты все равно одобрила бы мое решение. Тебе, Дора, известны политические традиции нашей семьи… Мы, Альварадо, никогда не мирились с тиранией. Вспомни своего прадеда, потерявшего руку под Касерос[51], вспомни Роке и Рафаэля Альварадо, чьи подписи стоят под Жужуйской декларацией от тринадцатого апреля тысяча восемьсот сорокового…

– Я помню, папа, – сдерживая нетерпение, сказала Беатрис. – Конечно, ты поступил правильно, что об этом говорить. Не думай, что я боюсь быть дочерью заговорщика.

– Верю, девочка, ни одна Альварадо этого не боялась. Когда в тысяча восемьсот сорок шестом году Масорка[52] арестовала по обвинению в конспирации твоего…

– Это про донью Эстер Люс? Я знаю эту историю, папа, она есть в хрестоматиях. Ты можешь быть за меня спокоен, я тоже помню свою фамилию.

Дон Бернардо встал и поцеловал дочери руку.

– Спасибо, дорогая, я в этом не сомневался. Видишь ли, Дора, я хотел поговорить с тобой о другом. Мне не хотелось бы показаться навязчивым, но я вынужден снова спросить тебя: что с тобой происходит, моя девочка? Ведь я отец, Дора, ты не можешь ожидать от меня равнодушия к твоей судьбе, согласись сама…

– Со мной ничего не происходит, – тихо сказала Беатрис. Лицо ее снова замкнулось, приняло почти враждебное выражение. Потом ее губы задрожали. – Папа, я не могу об этом говорить, прости…

– Но почему? – терпеливо спросил отец. – Неужели я заслужил твое недоверие?

– Нет, конечно…

– Хорошо, Дора. Очевидно, как я догадываюсь, перед тобой какая-то проблема личного характера. С отцами не принято говорить на такие темы, согласен, но это глупо! Неужели ты думаешь, что я – просто как человек старший по возрасту и опыту – не смогу дать тебе хороший совет? Наконец, хотя бы только подсказать! Пускай решение будет за тобой, я не хочу покушаться на твою внутреннюю свободу, но ведь можно посоветоваться, подумать… Что может быть у тебя такого, о чем нельзя сказать отцу? Если твое недоверие ко мне основано – хотя бы подсознательно – на моей собственной неудаче в семейной жизни, то я готов поговорить с тобой и на эту тему. До сих пор я этого избегал, ты была просто слишком молода, но мне нечего от тебя скрывать, поверь! Мне больно говорить тебе это, Дора, но твоя мать оказалась недостойной женщиной… И ее последний поступок, когда она бросила ради богатства тебя, свою собственную дочь, только подтверждает мои слова…

– Я знаю, – тихо сказала Беатрис. – Где сейчас… она?

– В Мексике, насколько мне известно. Кажется, ее муж стал нефтяным магнатом. Дора, у тебя какая-то трагедия. Скажи, в чем дело?

Он взял ее руку в свои. Беатрис шевельнула пальцами, словно пытаясь освободиться, и затихла, неподвижно глядя мимо отца.

– Никакой трагедии нет, папа, – повторила она упрямо. – Просто нервы…

– Просто нервы! Посмотри на себя в зеркало, что с тобой стало за эту неделю! У тебя был отличный, здоровый цвет лица, а на что ты похожа сейчас! Ты ничего не ешь, наверно и не спишь… Признайся, ты принимала снотворное?

– Ничего я не принимала…

Дон Бернардо вздохнул. Продолжать разговор было бесполезно.

– Так ты поедешь в Сити-Белл?

– Нет, папа. Как-нибудь в другой раз.

– Но Дора… – уже возмущенно начал он и не договорил.

Беатрис осторожно, но решительно высвободила свои пальцы, встала и вышла на балкон.

Доктор Альварадо остался сидеть опустив голову. Через минуту он тоже поднялся и ушел к себе.

У себя в кабинете он тщательно раскурил сигару и принялся шагать по скрипучему паркету. Происходящее с дочерью уже начинало беспокоить его не на шутку. Вначале, еще три дня назад, он не придал этому большого значения, – разумеется, он сразу заметил и ее состояние, и появление в ее комнате отличной картины, изображающей Жанну д’Арк, и исчезновение портрета этого молодого Хартфилда, – но выводы, которые он сделал, сопоставив все это, не были тревожными. По поводу картины Дора дала сбивчивое и неясное объяснение, упомянув какого-то художника, с которым познакомилась у Инес; очевидно, решил он тогда, девочка внезапно кем-то увлеклась или даже в кого-то влюбилась и теперь не знает, как быть с Хартфилдом. В этом не было ничего страшного. По правде сказать, он никогда