Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

зеркала в зале, примыкающей к верхней лоджии, и Эльпидио попросил меня проверить, все ли сделано правильно. Ту прогулку я помню, словно во сне: мы вдвоем в золотистом полуденном свете, среди наших отражений – плодимся, множимся; имя нам – легион. Десятки Плаутилл и Эльпидио шагают рядом с нами. С каждой нашей улыбкой улыбаются и они, с каждым нашим словом шевелятся и их губы. Но все-таки это не мы. Ведь, отражая, зеркала одновременно нас дробят на мелкие осколки: уменьшают, вытягивают, искажают. И это внушает мне необъяснимое беспокойство.

После завершения работ мы виделись крайне редко. Эльпидио теперь постоянно жил на вилле, а я же чаще встречалась с его братом на виа ди Монсеррато. Блондинка, спутница Гауденцио, к тому времени уже несколько месяцев как исчезла: от болтливой служанки я узнала, что, едва стал виден живот, она уехала разрешаться от бремени за город. Девочка родилась в те же дни, когда аббат устроил праздник в честь открытия виллы Бенедетта. Особенно его тревожили водные шутихи. Струи фонтана на главной террасе должны были взлетать высоко вверх, и он опасался, что нижний отвод акведука Сан-Пьетро-ин-Монторио не даст нужного напора. Мои заверения в обратном – недаром я целый год изучала гидравлику – его нисколько не успокоили, и он до самого вечера пребывал в мрачном расположении духа. Вместо того чтобы радоваться – ведь его род не пресекся, – Эльпидио, узнав о появлении на свет Вирджинии, казалось, преисполнился обиды и возмущения. Впрочем, я сочла их скорее проявлением зависти, а то и сожаления. И не стала сообщать о том, что узнала. А лишь – запоздало – поздравила Гауденцио с радостным событием, в ответ на что он цинично усмехнулся: «В один день родились девчонки, синьора. И обе незаконнорожденные».

В общем, к пятидесяти годам я наконец стала что-то из себя представлять (если это выражение вообще имеет смысл), а не числиться безымянным автором единственной картины. В 1662 году был заложен первый камень новой церкви Девы Марии на Святой горе. Александр VII решил завершить ансамбль пьяцца дель Пополо, сделав ее достойными воротами Рима, и поручил Карло Райнальди спроектировать в основании Трезубца церкви-близнецы. Одна из них должна была располагаться между виа Бабуино и Корсо, как раз там, где стояла крохотная церквушка сицилийцев. Со смертью папы работы приостановились, однако в 1663 году мою «Мадонну», как говорится, «при огромном стечении народа», перенесли в новый монастырь кармелитов. А поскольку очередное расследование показало, что с картиной и впрямь связаны необычайные явления (слова «чудо» предпочли не упоминать), граф Сфорца Паллавичино велел увенчать ее короной. Однако моя подпись по-прежнему скрывалась на обороте холста, и вскоре «Мадонна» стала куда известнее меня. Зато благодаря «Счастью» с виллы Бенедетта, гордо красующемуся в галерее в окружении работ Пьетро да Кортоны и Гримальди, мое имя прозвучало во весь голос. И это перевернуло всю мою жизнь.

Меня звали расписывать братства мирян, каноники, аббатисы и аристократки наперебой заказывали картины для ораториев и монастырей. Я позволила себе нанять четырнадцатилетнего мальчишку, который помогал мне во всем. Онофрио, сын погибшего каменотеса, лопоухий, невероятно застенчивый, с опаской во взоре, был весь усердие и покорность – как моя племянница Маргерита вся была язвительность и строптивость. Впрочем, иногда мне приходилось посылать с поручениями обоих, и Маргерита не раз высмеивала мальчишескую преданность сверстника. Онофрио, опустив глаза, терпеливо сносил ее шпильки. Он едва мог поверить подобному счастью: еще бы, иметь собственную комнату, кровать и ежедневную кормежку!

Случались и частные заказы. Я написала посмертный портрет маркизы Феличе Рондинини, женщины образованной, коллекционера и ценительницы искусства, с которой мне хотелось бы познакомиться ближе и раньше – и которую я, совсем как королеву Кристину, едва не упустила. В гробу, со сложенными на груди руками и в чепце, это крохотное созданьице казалось чем-то неорганическим, вроде окаменевшего человека на вилле Людовизи, диковиной из тех, что собирал кардинал – племянник Григория XV, вызывавший у моего отца наибольшее восхищение. Тайну этого окаменения никто так и не разгадал. Будучи выдающейся поэтессой, маркиза тем не менее считала свои стихи полнейшей бессмыслицей, а образованность преуменьшала.

Войдя в залу, где на катафалке ожидало ее тело, и разложив весь свой арсенал бумаг, перьев и угля, я узнала от горничной, что маркиза не раз упоминала мое имя: она много слышала о вилле Бенедетта. «Жаль, что, прожив столько лет в одном городе с этой художницей, я так и не смогла придумать нам совместного проекта, – говорила она. – После моей смерти закажите синьоре Бриччи посмертный портрет – и, когда она присоединится ко мне в чистилище, я дам ей знать, понравился ли он мне».

Едва служанка оставила меня одну, я, коснувшись рук маркизы, шепнула: «Ваше сиятельство, это всего лишь набросок. Однако и он выйдет куда лучше, чем портрет избранного вами художника, на котором вас невозможно узнать. Ему не удалось разглядеть вашу душу. Острый ум имеет куда большее значение, нежели крючковатый нос и морщины». И все то время, что я рисовала, мне казалось, будто маркиза наблюдает за мной.

Долгие годы я работала денно и нощно, без передышки: портреты знаменитых дам в «Женской зале», полотно для монахинь квартала Кампо Марцио, где стала аббатисой сестра кардинала Мазарини, люнет в церкви Святого Иоанна, чертежи капеллы Святого Людовика… И все же чем активнее я творила, тем меньше была собой довольна. Хотя без помощи Маргериты вряд ли смогла бы определиться, чего именно мне не хватало.

Племяннице сравнялось двадцать. Такая же высокая, как я сама, она славилась вечно затравленным взглядом и острым языком. Ни одна из моих картин ее не пленила – даже холст, которым я гордилась больше всего, люнет «Святейшее сердце Иисуса». Он предназначался для ризницы базилики Святого Иоанна Латеранского, входившей в число семи главных святынь, обязательных к посещению для каждого прибывающего в Рим паломника. Это была моя самая заметная работа: образ ангела, подносящего Богу-Отцу, сущему на небесах, алое сердце Господа Иисуса. Форма холста диктовала пирамидальную композицию. Я впервые смогла проработать картину с самого начала, а не просто написать ее по чужому эскизу. Четыре буквы, что превращают PINXIT обычных художников в INVENIT подлинных мастеров, на самом деле являют собой целый алфавит. И я выписала их – черным пигментом, крупно, отчетливо. В них нашел воплощение весь пройденный мною путь.

Я добавила еще несколько фигур, но не слишком много, чтобы не загромождать композицию: четыре младенца-херувима и два ангела-подростка по краям – один с мечом, другой с земным шаром. Вся сцена разворачивается средь облаков, и солнце за спиной Вечного Отца струит свои неземные лучи. Я написала люнет всего за несколько месяцев, испытывая абсолютное счастье, какого еще не знала. Он получился удивительно ясным и гармоничным,