Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

и придать этому лицу выражение. Наше Счастье виделось мне молодой женщиной, восседающей на границе земли и неба. Эфемерной, неощутимой, словно бабочка.

А вот росписи галереи и лоджий Эльпидио предложил лучшим римским художникам. Свод получил Пьетро да Кортона, южную сторону – Аллегрини, северную – Гримальди, гризайли – Карлони, пейзажи и марины – Лауренти. В целом сюжеты должны были отражать течение времени, последовательно воспроизводя этапы дневного цикла: рассвет, полдень, закат, ночь.

Гримальди был очень занят, а его картины невероятно выросли в цене. Что касается Пьетро да Кортоны, то к старости он снова, как в юные годы, начал получать удовольствие от работы и, несмотря на подагру и хромоту, писал без устали, наслаждаясь обретенной свободой. Однако Эльпидио не сомневался, что оба примут предложение: взглянуть на виллу Бенедетта захочет весь город, и упускать подобный шанс никто не станет. В последние месяцы он был неизменно охвачен воодушевлением, словно перепил кофе, перекурил табака или принял что-нибудь бодрящее, хотя на самом деле не пил, не курил и давно не был настолько трезв. Правда же заключалась в том, что, протянув долгие годы в тени и самоотречении, теперь он мог получить всё. Впервые в жизни в его руках сосредоточилась власть. Статист стал главным героем.

И он оказался прав. Согласились все, без исключения. Даже маэстро да Кортона, который должен был сперва закончить образ для главного алтаря церкви Святого Иво при «Сапиенце», начатый еще пять лет назад, не только мгновенно пообещал Эльпидио плафон с «Авророй», но даже попросил предоставить ему план галереи и точные размеры, чтобы наилучшим образом разместить фигуру, небо и облака.

Я сама доставила чертежи в монументальный дворец на виа делла Педаккья, у подножия Капитолийского холма. Почти двадцать лет назад Берреттини приобрел здесь квартиру, а затем постепенно прибрал к рукам все здание, присоединив к нему и соседние постройки. Он переделал фасад, перестроил интерьеры, соорудил лоджию, висячий сад и нимфей. Поскольку я пришла как посланница аббата Бенедетти, помощники маэстро впустили меня не через дверь для слуг, которой пользовались сами, а провели по парадной лестнице и коридорам бельэтажа, путем, предназначенным для дорогих гостей: мимо драгоценных мраморов, античных статуй и копий самых известных картин хозяина. Тосканский юноша, некогда добравшийся до Рима пешком, выстроил себе обиталище, достойное былых покровителей, Барберини и Медичи. В залах этого дворца ничто не напоминало о его профессии. Синьор Пьетро не желал, чтобы, явившись с визитом, королева Кристина, папа и другие аристократы, по чьим заказам он работал, увидели мольберты, кисти, пятна масла и краски или почувствовали их запах. Залу для занятий живописью он – практически незаметно для посторонних глаз – обустроил в мансарде.

Кортонец попросил прощения за то, что принимает меня в спальне. Разбитый подагрой, он возлежал в постели, забросив ноги на кучу подушек, – совсем как мой отец, который вынужденно провел в этой позе долгие годы. Я испугалась, что он не в состоянии будет взобраться по лестнице, чтобы расписать свод подобного размера, однако мастер заверил меня, что кровопускание и компрессы из листьев коровяка быстро поставят его на ноги, ведь он ни за что не упустит случая внести свой вклад в дом аббата Бенедетти – будущего арбитра в конкурсе проектов Лувра.

Зная, что я и сама работаю на Эльпидио, он тем не менее раздраженным тоном заявил, что аббат плетет интриги, дабы выжать из этой истории с новым королевским дворцом в Париже как можно больше. Разорить художника он теперь может одним движением пальца. Отказавшись расписать свод, Пьетро выбыл бы из конкурса, в котором так хотел победить. Его заслуги как архитектора никогда не ценили по достоинству. А ведь он был предтечей: впервые применил для церкви вогнутый фасад, однако вся слава досталась другим. Никогда бы не подумала, что столь прославленный мастер, как Пьетро да Кортона – мудрый, богатый, счастливый человек, в самом деле достигший вершины, – может затаить подобную обиду. Успех – это дурман: попробуешь раз – и потом всегда мало.

Но теперь у него был шанс отомстить. Он хотел, чтобы аббат Бенедетти поддержал перед Людовиком XIV именно его проект, и потому служил Эльпидио, как самому папе или великому герцогу Тосканскому. Он напишет «Аврору», рядом с которой померкнет «Аврора» Гвидо Рени во дворце Мазарини!

Признаюсь, до этого момента я не сознавала, что картины могут писаться по самым разным причинам, из которых интерес художника к сюжету – едва ли не последняя. Когда Берреттини, как всегда скрупулезный, попросил меня описать качество и характер освещения в галерее виллы Бенедетта, я поняла, что мне еще ни разу не приходилось ставить заказчика выше картины, собственные интересы, экономические и социальные, – выше акта творения или придумывать что-то, чтобы заполучить совершенно другое. Похоже, я, как и Эльпидио, так и осталась дилетанткой.

«Только не думайте, что меня волнуют деньги, которые может дать мне король Франции, – объяснил мастер. – Я хочу победить, чтобы восстановить справедливость. Бесспорно, богатство должно быть целью художника, ведь для хорошей живописи нужен комфорт: качество работы напрямую зависит от времени, какое вы ей посвящаете, в то время как нужда принуждает отдать предпочтение не качеству, а количеству работ и, следовательно, открывает дорогу посредственности. Но богатство не может быть самоцелью. Я не так богат, как хотелось бы, но сотню тысяч скудо, а может, и больше, все-таки скопил. Однако после некоторого предела деньги уже нельзя ни растратить, ни сосчитать, и для тех, кто ими владеет, они словно бы перестают существовать. Я же намерен передать свое состояние церкви Святой Мартины и бедным девушкам».

Должно быть, мое искреннее изумление его разочаровало, поскольку он вскинул тощий указательный палец и указал мне на окно. Сперва я увидела колонну Траяна, подножие которой словно омывали белые волны. И лишь через несколько мгновений поняла, что это куры из курятника, устроенного кем-то прямо у подножия римского монумента. «Соседнее здание, – сказал Кортона, – интернат Святой Евфимии. Я решил удочерить девочку из больницы Святого Духа. Ей почти семь. Отдам ее учиться при монастыре. Мы должны вернуть сторицей все, что имеем, до последнего байокко. Так и передайте аббату Бенедетти». «А как зовут девочку?» – спросила я, в самом деле изумленная его уверенностью. «Гельтруда, – с нежностью ответил он. – Правда, я ее еще не видел».

«Дражайшая синьора, – наконец произнес мастер скрипучим от боли голосом, возвращая мне чертежи фасадов виллы, – этот ваш каприз возвращает меня в годы юности. Вы не можете этого помнить, вы ведь тогда были совсем ребенком, однако первым моим архитектурным проектом стал загородный дом маркизов Саккетти в Пиньето. Он принес мне удачу, и очень надеюсь, что вам она тоже улыбнется.