Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

Плаутилла! – с жаром воскликнула она. – До чего же здесь красиво! А с третьего этажа будет видна река и белые паруса лодок, идущих со стороны моря!»

Дама преклонных лет

(С 1678 года – и в вечность)

Путеводитель по вилле Бенедетта был напечатан всего в нескольких экземплярах – и уж точно не ради прибыли. Владелец предоставлял его иностранным гостям, чтобы те могли по достоинству оценить все любопытные особенности здания. Подробно и весьма живо описывались архитектура, картины, литература и сад. Сама вилла была названа «скорее замком, нежели дворцом», а ее интерьеры – «снабженными всеми возможными удобствами». Автором на титульном листе значился некий Маттео Майер.

Я о путеводителе ничего не знала. Если бы сестра Евфразия однажды не поинтересовалась моим мнением, я и не обратила бы внимания на сам факт его существования. Наши встречи в приемной общины Святого Иосифа стали редки – из-за расстояния, что нас теперь разделяло, и ее пошатнувшегося здоровья. В тот день я последний раз сидела у решетки, за которой виднелась ее тень. Думаю, она это понимала и, по-прежнему считая себя моим ангелом-хранителем, хотела, чтобы между нами не осталось недомолвок. В конце концов, она выбрала меня, а не собственного брата – и знала, что я поступила наоборот. Я не заслуживала той чистой и беззаветной любви, которую Евфразия ко мне испытывала. «Если Эльпидио хотел таким образом защитить вас, это весьма благородно, – заметила она. – Если же самого себя, это трусость».

Я не поняла, пришлось переспросить, что она имеет в виду. Несколько мгновений сестра Евфразия молчала. В сумраке, царившем за железной вязью решетки, лишь край белого плата под капюшоном позволял различить контуры ее фигуры, закутанной в угольно-серое одеяние. Подруга так и осталась для меня бестелесным голосом. А в то утро – непреложным гласом пророчицы, нашей общей совестью: «Он стер вас из памяти».

Под именем Маттео Майера скрывался сам Эльпидио. Человек, никогда не бывший собой. Ни одна из его работ не была подписана именем Бенедетти. А ничего из подписанного он не написал – не придумал, не создал. Мой отец растворился в череде гетеронимов; мой друг, чтобы запутать следы, спрятался за анонимом-чужестранцем.

Я не верила, что он на такое способен, и все спрашивала себя, как могла это упустить. Возможно, он составлял путеводитель, когда я еще жила на виа ди Монсеррато. В 1670 году мне захотелось оставить дом на пьяцца Сфорца, тем более что мать Эльпидио умерла, и больше не осталось препятствий, способных помешать аббату принять свою придворную художницу в одной из многочисленных комнат этого дома, ныне пустующих. Много лет назад я страстно хотела жить с ним под одной крышей, хотя добилась этого, увы, слишком поздно. Но слышать его шаркающие шаги, тяжкое дыхание, когда он взбирался по лестнице, видеть по ночам свет, пробивающийся из-под двери, было очень трогательно. Мы даже не ужинали вместе, каждый жил своей жизнью, но виделись каждый день.

В 1670-х Эльпидио стал скорее устроителем торжеств для французской короны, давая волю своей фантазии при организации церемоний и похорон. Но оставался и моим агентом, по-прежнему обеспечивая меня работой, и даже смог добиться весьма приличных гонораров. За гонфалон, расписанный для крестного хода к юбилейному 1675 году, мне заплатили целых сто скудо – столько же, сколько крайне переоцененному Гаулли за алтарный образ в церкви Святого Франциска Ассизского у порта Рипа.

«Справедливый гонорар непревзойденному мастеру, – с довольной улыбкой ответил Эльпидио, когда я поблагодарила его за посредничество. – Твой гонфалон великолепен, все его хвалили. Жаль только, что ты написала его для Братства милосердия, а не для меня лично. Так ты всегда была бы рядом. Я ведь узнал тебя. Повитуха святого Иоанна Крестителя – это ты, ее седые волосы – твои. И эта улыбка… Но до чего же неисповедимы твои помыслы, Плаутилла! В юности ты так и не написала автопортрет – ждала почти до семидесяти! Другая бы так не поступила».

Но к тому времени я уже перебралась за Тибр, и река, текущая между ним и мной, стала нашей Летой. Вода унесла с собой тоску и воспоминания. Я даже не стала устраивать у него в доме мастерскую: слишком уж далеко он был от моего. Наша близость не успела превратиться в привычку, скуку, а после и во взаимное раздражение: она почти незаметно сменилась вежливой отстраненностью.

Большую часть года аббат проводил на благодатной вилле Бенедетта: весной прогуливался в саду, вдыхая ароматы померанцев, лимонов и вишен, летом посвящал себя писательству. Однако давать волю угнетенному воображению оказалось слишком поздно. Из-под его пера выходили работы, типичные для аббата, действующего в качестве агента короля Франции: компендиум по истории папства, хронология мира со времен пришествия Иисуса Христа, доклады о ересях, сборники хвалебных гимнов Королю-Солнцу, панегирики нации, которую он представлял, макиавеллиевские трактаты о воспитании государя, но прежде всего – биография Джулио Мазарини. К тексту Эльпидио подходил с непреклонностью историка – которым стремился стать, чтобы воспроизвести правдивый портрет личности, чья скверная репутация к тому времени уже окутала его самого зловещим, почти демоническим ореолом, – и с посмертной верностью влюбленного. Хотя, возможно, были и другие причины: ведь на этих страницах он мог заново пережить молодость, невероятный взлет своего господина – и свой собственный.

Печататься он даже не пытался, но однажды дал прочесть рукопись другим самопровозглашенным историкам, готовившим биографию кардинала, – и ее украли. Работу опубликовали под другим именем. Если бы Эльпидио верил в Божью кару, наверное, счел бы это возмездием за то, что сам он украл у меня. Однако аббат Бенедетти ни во что не верил. Я своими ушами слышала, как он с удовольствием повторяет остроту королевы Кристины: мол, святоши разграбили Рим куда основательнее ландскнехтов. Родительское ханжество сделало его бесчувственным: мне случалось видеть, как он, уважая внешние проявления религии, публично молился и занимался благотворительностью, но Бога в его жизни не было, и я никогда не слышала от него ни слова веры: ни во времена чумы, ни у смертного одра матери, синьоры Лючии, ни даже когда слег он сам. «Свою мужественность, – признался он мне однажды ночью, – я пожертвовал человеку, Мазарини, но никак не Богу».

А кража его заключалась всего в одном абзаце. В девяти строчках, разбивших мне сердце. «Здешняя архитектура совершенно не похожа на другие и идеально подходит для загородной резиденции, где, как правило, ценятся красота и разнообразие. Здание было полностью выстроено синьором Базилио Бриччи, архитектором и художником исключительного ума, которому точными и обоснованными суждениями помогала сестра, синьора Плаутилла, известная художница, также внесшая свой вклад в украшение сего дома кистью, о чем будет сказано в свое время».

«Неприятная история, – бросил Базилио. Он